Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

– От обязанности служебной, – заканчивал обыкновенно этот рассказ Скобелев, – никто пятиться не дерзай. Слышь, Митька, – обратился Скобелев к сыну своему, двенадцатилетнему отроку. – Боже тебя сохрани и помилуй быть когда-нибудь неисполнительным по службе; никогда не думай о последствиях сказанной тобою правды, никогда, никогда. Говори всегда правду, как следует честному россиянину, не скрывай ее ни пред кем.

Анекдот о пироге с грибами был рассказан в первый мой обед у Ивана Никитича.

– Такие случаи бывают, однако, – говорил он, – что не лишнее язычок свой придерживать на уздечке. Я испытал это еще на днях, причем принес Господу Богу всех сил небесных сердечнейшую свою благодарность за то, что Господь устами бога земного обратил мя, грешного, мгновенно в излиянии православия увлекшегося с пути верноподданнического благоговения.

– Это что-то новенькое, Иван Никитич, – сказал Пимен Николаевич Арапов.

– Слушай, Пимеха, слушай, – объяснил Скобелев, – да чур уж в водевиль не вставлять. Беда, брат; дерзни только, хоть и однорукий я урод, а сокрушу и живого не оставлю. Ха! ха! ха! А он уж и испугался, побледнел, в шт…

Генеральша выразительно покачала головой и обнаружила вид ужаса, что и остановило в самом зародыше речь генерала, сказавшего, однако:

– Не будь здесь Верки и всех этих гувернерок-юбошниц, сказал бы слова все, как они суть.

– Дело было так, – продолжал Иван Никитич. – Государь любил изволить спорить со мною, старым солдатом, о разных предметах и, между прочим, в особенности об арестантских ротах[764], им созданных, мною же неодобряемых, как я уже неоднократно имел счастие докладывать его величеству. Дня три тому назад имел я высокую честь обедать в Зимнем дворце у государя императора в весьма маленьком кружке, как называется по-светски, кажется, интимном. Так, кажется, говорится, моя превосходительная? Ну-с, вот в интимном-то кружке было всего сам шост, считать кто – не буду, да и не в том сила; а суть та была, что спор об арестантских ротах завлек меня за известные барьеры приличий, и я, старый солдафон, дерзнул забыть, где я и у кого и с кем говорить сподобился. Заметил, однако, как бы тучку на челе монарха, в этот миг бывшего хозяином-хлебосолом. И вот я поспешил сказать: «Виноват, ваше величество, да ведь недаром же я русский солдат, который всегда помнит пословицу: „Хлеб-соль ешь, а правду режь“». – «Оно так, – заметил, улыбаясь своею обворожительною улыбкою, государь император, – оно, конечно, так; но есть и другая русская пословица, которая гласит: „Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами“». И надобно же было так случиться, что в это самое время у каждого из нас на тарелке был пирог с шампиньонами. Государь всемилостивейше вразумить меня соизволил этим простым сочетанием пословиц, и я познал, что нередко не то вредно, что уста приемлют, а то, что из уст исходит.

Между тем в то время, как Иван Никитич рассказывал анекдот за анекдотом, сидевший рядом со мною молодой офицер, родственник Скобелевых и почти живший у них, в продолжение обеда отодвигался от меня все более и более и наконец, под предлогом головной боли, вышел и удалился в другие комнаты, сопутствуемый сожалением генерала и генеральши. Таким образом, я остался один, имея справа и слева незанятые места, что, впрочем, не мешало мне хорошо продолжать обед и перекидываться разговором как с некоторыми гостями, так [и] с самим радушным хозяином. Обед кончился, и все пошли пить кофе на террасу, выходившую в сад и полуоткрытую. Генерал прошел в дальние комнаты – проведать своего протеже офицера и, по возвращении оттуда, вдруг подошел ко мне и вызвал меня в кабинет. Каково было мое удивление, когда Иван Никитич, хохоча, сказал мне, что причина удаления из-за стола молоденького офицерика была не головная боль, а то, что от меня как-то прескверно пахнет. Я, любивший с малолетства чистоплотность и опрятность до педантизма и до излишества даже, протестовал против такого обвинения в отвратительном неряшестве с увлечением. Но генерал был неумолим и утверждал, что действительно от фрака моего предурно пахнет. Вследствие этого приступлено к исследованию злополучного фрака, в правом заднем фалдовом кармане которого тотчас и была камердинером отыскана причина жестокого зловония. Дело в том, что, делая посещения мои большею частью пешком или, как генерал говаривал, «по инфантерии», я, подобно многим небогатым молодым людям, носил в кармане фрака или сюртука крылышко с перьями от какой-нибудь живности или дичины и этим перистым опахалом перед входом в переднюю, на лестнице или в сенях, смахивал пыль с наваксенных или лакированных сапогов и входил в комнаты с блестящею, светящеюся обувью. Надобно же было на мое несчастие, чтобы в этот злополучный день кухарка наша снабдила меня рябчиковым крылышком, от которого не довольно тщательно отделила мясистые части, пришедшие от теплого воздуха в состояние быстрого разложения, чрез что и произошел тот несносный запах, незаметный на чистом воздухе, но давший сильно себя знать в комнате на солнце, заливавшем, как нарочно, генералову столовую в этот день. Злосчастное крылышко было выброшено, а вывороченный карман был старательно облит одеколоном. Иван Никитич призвал молодого офицера, у которого давно всякая головная боль прошла, тем более что и вовсе не существовала, и они оба катались со смеха. А как смех заразителен, то и я стал с ними смеяться, извиняясь, что безнамеренно был поставлен в такое неприятное для других положение. Иван Никитич охотно извинил мне этот забавный эпизод и велел своему камердинеру наблюдать на будущее время, чтобы, когда я буду к ним приходить, мне в передней вытирали бы сапоги мягкою сапожною щеткою, избавляя меня от необходимости носить мертвечину в кармане.

Иногда самые пустые обстоятельства ведут за собою немаловажные последствия. Генерал, любивший пошутить, рассказывал об этом происшествии многим своим знакомым, как у себя, так [и] в чужих домах, выставляя, впрочем, при этом очень рельефно мою похвальную аккуратность и любовь к самой щепетильной опрятности, которая в те времена считалась одним из достоинств хорошо воспитанного молодого человека. Похвала эта все-таки не мешала ему делать при этом замечание, что дворянчики с молоком матери всасывают белоручничество и что Б[урнашев], т. е. ваш покорнейший слуга, не будь дворянчиком, конечно, не положился бы на прислугу, но сам за всем наблюдал бы и тогда всеконечно заметил бы на крылышке остатки рябчикового мясца.

Прошло после этого не одно, а многое множество воскресений, в которые я то бывал, то не бывал у Ивана Никитича в числе его обычных воскресных гостей. Раз у него в одно