Испытание властью. Повесть и рассказы - Виктор Семенович Коробейников

мертвой петле. Выровнялся, вижу: мой «крестник» не упал, но и высоты не может набрать. Видать, мотор я ему повредил. Выхлоп черный, с дымом, а скорости нет. Развернулся он и уже уходит из боя.

Пока я разбирался со своими ребятами, они один «Мессер» сбили, а второго втроем гоняют. Четвертый немец пристроился к неисправному в хвост, чтобы прикрыть его. Нет, думаю, ничего у вас не выйдет. Делаю свечку, ухожу вверх и оттуда заднему валюсь на хвост. Поравнялся по высоте и длинной очередью просадил его насквозь. Он сразу клюнул носом и загорел. А я уже на него не гляжу. Передо мной мой первый «крестник» коптит. Прямо на прицеле, лучше не придумаешь. Хватился, а пулемет без патронов. Все выпалил в азарте. Неужели, думаю, отпущу фрица домой? Вот ведь он рядом! Все во мне загорелось от обиды, и решил я идти на таран. Думаю: слегка ударю лопастями пропеллера по хвостовому оперению, а сам – в сторону. Прибавил я скорость, стал подбираться к хвосту. Вижу: немец понял, в чем дело, старается вывернуться. То вправо, то влево, то вниз. Оглядывается, смотрит на меня. Долго я прилаживался, наконец, рванул газ, самолет прыгнул вперед, и левая сторона хвоста у «Мессера» разлетелась в крошки, а он, кружась, пошел к земле. Смотрю: летчик выпрыгнул с парашютом, а сам еле держу своего «МИГа» на высоте. Его колотит, как в лихорадке, весь дергается, мотор дает перебои. Удар-то не даром достался! Пока все осмысливал, далеко уже улетел и тут только вспомнил, что я давно уже на чужой территории.

От такого развития событий и увлеченного их изложения, можно сказать, что я раскрыл рот и неотрывно смотрел на рассказчика, а он вдруг склонил голову и часто заморгал глазами, видимо, пытаясь скрыть волнение. Потом продолжил рассказ:

Делаю я медленный разворот, и потянулся обратно, а самолет уже не подчиняется – все ниже и ниже идет. Наконец, как раз над лесом, мотор замолчал совсем. Еле я дотянул до мелкого березняка, прямо по макушкам пошел щелкать, и вдруг деревья кончились, а впереди маленькая поляна. На нее я и сел прямо на брюхо, без выброса шасси. Пробороздил мой «МИГ» всё поле поперёк и уперся винтами в кусты на противоположной стороне. Вижу краем глаз: недалеко сбитый мной «Мессер» догорает, но мне не до него. Уставился на свои приборы – все отключилось, рация тоже погасла. Попереключал тумблеры – глухо! Пропал самолет! Выкарабкался я на крыло, а оно концом на земле лежит. Спрыгнул в траву и вдруг за спиной слышу:

– Ризз, кошт Бег!

Я руку на кобуру, повернулся, а передо мной немец стоит, и пистолет мне в лоб направил. Я сразу его узнал. Это был летчик с протараненного мной самолета. Мужик здоровенный, намного старше меня, два креста на мундире. «Все, – думаю я о себе, – конец тебе пришел, Иван Николаевич, амба, короче говоря!» Руку с кобуры убрал, грудь расправил, смотрю на немца. Он тоже меня разглядывает. Стоим. Молчим. Вдруг он левой рукой указывает на мой орден и значки на груди, спрашивает:

– Испания?

Я кивнул. Он медленно стал опускать руку с пистолетом, потом четко произнес:

– Карош, русс, карош, – повернулся и спокойно пошел от меня.

Ну вот, хватай пистолет и бей его наповал, даже целиться не надо. Да разве можно человеку в спину стрелять? Тем более, что он тебя в живых оставил. Во-о-от! И я не выстрелил. Откровенно тебе скажу, что даже мысли об этом не было. Немец ушел, а я кинулся от самолета в лес. Вижу: сквозь кусты прямо на меня ломятся два немецких автоматчика. Эти-то, думаю, меня живым не выпустят. Упал я, достал пистолет, допустил их метров на пятнадцать и начал палить. То в одного, то в другого. Упали они оба и не стреляют. Значит, я попал. Выждал немного, отполз подальше и бегом по лесу в сторону фронта. На самолете-то быстро летишь, а пешком шагать да шагать надо. К вечеру только добрался до немецкой обороны. Ночью пробрался на нашу сторону и утречком подался спокойненько к своим.

И опять тут приключение! Стыдно рассказывать даже. Да что сделаешь – что было, то было. Без этого правды не будет. Короче, выскакивают два красноармейца, и один меня прикладом по башке – бац, я и сознание потерял. Очнулся, чувствую: волокут меня под руки, а ноги тащатся по земле. Бойцы сквозь одышку разговаривают, спорят. Один хрипит:

– Едрена мать, кажись, своего тащим, надо было допросить его сначала.

Более молодой и злой голос отвечает:

– Что ты ослеп что ли? Не видишь: на нем форма как вчера сшитая, новехонькая, даже не помятая. В Берлине, наверно, шили. И ботинки хромовые, еще грязи не видели.

Я думаю: вот, черт возьми, и правда, нам лишь сутки назад подвезли и выдали новое обмундирование. Старое-то совсем выцвело всё да изорвалось – одни ремки остались. Хочу им объяснить, а рот заткнут тряпкой до самого горла.

Первый красноармеец опять начинает:

– Орден ведь у него большой, значки какие-то.

Второй с ехидным смехом шепчет громко:

– Форма новая, а орден старый, весь выцвел. Наверняка с убитого снял, сволочь. И видишь, куда прётся? Прямо на склад боеприпасов. Так что не сомневайся – ясно, что разведчик. Глаза-то, смотри, пучит, удивляется, что мы его быстро сцапали. Был бы свой – смело бы шел, а этот по кустам крался.

Притащили меня сначала в окопы наши, а потом в маленькую деревушку привели. Допросили в одной избе. Прибежал контрразведчик, СМЕРШа тогда ещё не было. Вижу, никто мне не верит. Началось следствие, а меня закрыли в старой бане. Пехота показала, что было сбито три немецких самолета, а четвертый и один наш истребитель друг за другом улетели в сторону противника. Обратно наш не возвращался. Пришел контрразведчик, поговорил еще со мной и объявил, что меня будет завтра судить трибунал. Уходя, добавил:

– Не бойся, без приговора мы не расстреливаем.

Я уже в который раз крикнул ему вдогонку, чтоб связались с