Планетроника: популярная история электронной музыки - Ник Завриев

техно и даже немного поиграл вместе с Хуаном Аткинсом в проекте 3MB. В 1993-м Мориц Фон Освальд и Марк Эрнестус создают Basic Channel – формацию, по структуре напоминавшую Underground Resistance. Это был одновременно и лейбл, и музыкальный проект, и просто сообщество единомышленников. Играют они тоже техно, но их звучание разительно отличается от всего остального, что происходит в жанре в тот момент. Во-первых, музыка у них довольно медленная, и для клубных танцев она не особенно пригодна, скорее под нее хочется ритмично двигать головой. Во-вторых, они любят глухой и грязный звук, все это как будто бы играет с запиленной пластинки или даже с изношенной кассеты. В-третьих, центральным элементом в их музыке становится долгое, глубокое и гулкое эхо.

Неторопливый грув и любовь к эху и реверберации они заимствуют как раз из ямайской музыки, из даба и регги. Они записывают техно, но делают это так, как если бы его создавали ямайские продюсеры 1970-х типа Кинга Табби и Ли «Скретч» Перри. Помимо инструментальных треков они много экспериментируют с вокалом. Их штатным певцом становится уроженец острова Доминика Пол Сен-Хиллер, который называет себя Tikiman. Жанр набирает популярность примерно со скоростью ямайского даба, то есть очень медленно, но уверенно. Несколько лет даб-техно остается чисто берлинским культом, а записывают его практически только клиенты лейбла Basic Channel.

Basic Channel в 1995 году сменяет его преемник, лейбл Chain Reaction, который открывают те же самые люди. Оба лейбла отличает еще и визуальная эстетика. Пластинки выходят с серыми яблоками цвета потертого металла, а альбомы и компиляции на CD и в самом деле пакуются в жестяные коробки. К концу 1990-х (капля, как известно, точит камень) их влияние наконец начинает распространяться за пределы локальной тусовки. Очень похожий и по духу, и по звучанию альбом «Consumed» записывает Plastikman. На его же лейбле выходят пластинки детройтского музыканта Дейла Лоуранса aka Theorem – и это пример как раз обратного влияния, когда Берлин влияет на музыкантов из США, а не наоборот.

В начале нулевых жанр распространяется в северную Европу. Открываются, например, датский лейбл Echocord, а затем важный вклад в развитие даб-техно делает исландский музыкант Адальштайн Гудмундссон, он же Yagya. Даб-техно в его исполнении звучит более мелодично и более расслабленно по отношению к берлинским первоисточникам, к базису из даба и техно он добавляет еще и эмбиент. Вместо глухих аккордов в его музыке звучат красивые кинематографичные струнные. Наконец, с середины нулевых даб-техно окончательно возвращается в Детройт. Открывается лейбл Echospace [detroit], и самой яркой фигурой на этой сцене становится местный музыкант Род Моделл. Сейчас это один из самых влиятельных техно-продюсеров в мире – Род издает пластинки под собственным именем и под несколькими псевдонимами, самый известный из которых – Deepchord.

Важная заслуга создателей даб-техно еще и в том, что они превратили техно из чисто клубного жанра в домашний. Теперь эта музыка распространяется альбомами и предназначается исключительно для внимательного прослушивания. В клубах ее играть практически невозможно (точнее, можно, но в формате концертов, когда народ не столько танцует, сколько слушает и смотрит), но зато даб-техно таким образом оказывается в поле музыки, которая освещается в «серьезной» прессе, пишущей о поп- и рок-альбомах, типа изданий Pitchfork Media или Quietus.

На другом полюсе относительно даб-техно располагается шранц. Это уже почти хардкор, то есть версия техно максимально жесткая и максимально быстрая. Шранц появляется в конце 1990-х, а популярность набирает примерно на рубеже веков и в первой половине нулевых. Его создателем становится диджей, музыкант и радиоведущий Крис Либинг. Нечто похожее делает и чикагский DJ Rush, ну и в Нидерландах, стране с богатыми хардкор-традициями, тоже очень любят такую тяжелую музыку. Шранц – это, конечно, музыка из глубокого подполья в том смысле, что ее не жалует ни пресса, ни какие-то большие фестивали. Жанр существует как бы отдельной субкультурой. При этом шранц-фестивали, часто бесплатные и нелегальные, собирают по несколько тысяч человек.

В России главным адептом жесткого техно становится Виктор Строгонов, прежде известный как DJ Фашист. Свое неполиткорректное прозвище он получает, разумеется, исключительно за пристрастие к предельно жесткому звучанию. В какой-то момент он становится чуть ли не самым популярным диджеем страны, и рейвы с его участием собирают тысячи людей.

Но все же середину 2000-х мы в первую очередь связываем с минимал-техно, которое стало еще более популярно, чем в 1990-е. Минимал-сцена порождает и новых суперзвезд, например Рикардо Вильялобоса, этнического чилийца, живущего в Берлине. Собственные пластинки Вильялобос издает в Германии на лейблах Perlon и Playhouse (тоже очень важных для истории минимал-техно), но гораздо более популярен он в качестве диджея.

С минимал-техно связан и тотальный переход на цифру. Записывать такую музыку будут скорее на компьютерах, чем на каких-то аналоговых инструментах. Да и играть в клубах будут уже не с пластинок, а с цифровых носителей. В моду войдет устройство под названием «Serrato Scratch», к разработке которого тоже приложил руку Ричи Хоутин. «Serrato Scratch» – это, по сути, компьютер с треками и две пластинки, на которых записана не музыка, а тайм-коды, которые передаются этому устройству. То есть вы как будто играете с винила (визуально это выглядит так, будто вы сводите пластинки), но пластинок у вас не сумка, а всего две, а вся музыка на самом деле находится в компьютере в виде файлов. Соответственно, и распространяется техно теперь не на пластинках, а через интернет. С середины нулевых начинается взлет онлайн-магазина Beatport, ставшего главным онлайн-супермаркетом для диджеев.

Что мы можем сказать о техно в 2010-х? В первую очередь то, что в XXI веке техно осваивает все новые территории, например Восточную Европу. Если в нулевых мировой звездой из этого региона был разве что словенец Umek, то сейчас в одной только Румынии есть десятки техно-диджеев и музыкантов, регулярно играющих за пределами родины, и даже собственный узнаваемый румынский звук.

Но главное отличие, пожалуй, в том, что брендами и игроками на рынке становятся даже не диджеи, не музыканты и не лейблы, а клубы. Здесь на ум приходят два примера. Первый – это, конечно же, самый знаменитый клуб в мире, берлинский «Бергхайн». Известен он в первую очередь именно благодаря техно, но идут туда скорее не на тех, кто там играет, а именно в сам клуб. Сейчас «Бергхайн» – это городская достопримечательность, сравнимая по популярности у туристов с Бранденбургскими воротами или обломками Берлинской стены. Соответственно, у многих берлинцев клуб вызывает некое отторжение: «Нет, туда мы не пойдем, потому что это клуб для туристов». Та же история происходила и в Лондоне с клубом Fabric.

Ну, и второй пример, иллюстрирующий обе тенденции сразу – и клубы как бренды, и новую географию – это тбилисский клуб «Бассиани». В конце 2010-х Тбилиси стал чем-то вроде новой Ибицы или