Суд и ошибка - Энтони Беркли

- Винсент говорит, что лучшая защита - неведение,- негромко промолвила она.- Ничего не знать, ничего не видеть и не слышать, ничего не помнить.

- Винсент?- переспросил мистер Тодхантер.- А, он звонил вам!

- Нет, заходил - примерно час назад. Разве я не говорила? Он тоже был влюблен в нее, как вам известно, но теперь, слава богу, все кончено. Само собой, он чрезвычайно взволнован. Постоянно твердит, что несет ответственность за... за ее смерть.

- Ответственность?- нахмурился мистер Тодхантер.

- Полагаю, он имеет в виду моральную ответственность. Если бы он не ввязался в это дело, она осталась бы жива, и так далее.

- Значит, он не знает, кто... застрелил ее?- тревожно осведомился мистер Тодхантер.

Миссис Фарроуэй помедлила с ответом.

- Догадывается,- наконец выговорила она.

- Было бы лучше, если бы он не знал наверняка,- пробормотал мистер Тодхантер,- при таких обстоятельствах...

Миссис Фарроуэй кивнула.

- Гораздо лучше.

У мистера Тодхантера возникло ощущение, что между ними сказано слишком многое, но не вслух. Он вынул платок и вытер макушку. Положение оказалось затруднительным. Но в конце концов, решившись на убийство, не стоит надеяться, что задача будет легкой.

В мучительном молчании раздался звонок. Собеседники испуганно переглянулись, одновременно подумав о полиции. Миссис Фарроуэй поспешила к двери. Подстрекаемый инстинктом самосохранения, мистер Тодхантер засунул оба револьвера к себе в карманы, которые заметно оттопырились, и попытался придать себе невинное выражение лица. В холле послышались голоса, дверь гостиной открылась.

- Это Винсент,- объявила миссис Фарроуэй.

Винсент Палмер, рослый, самоуверенный, но чем-то встревоженный, вошел в комнату следом за ней. Его взгляд упал на съежившегося мистера Тодхантера.

- Кто этот человек?- резко выпалил Винсент.

Миссис Фарроуэй объяснила, что мистер Тодхантер - друг ее мужа.

- Если помните, мы с вами однажды встречались,- добавил мистер Тодхантер и сконфуженно умолк, сообразив, как бестактно было упомянуть о той встрече.

- Помню. Что вам здесь надо?

- Винсент, не горячитесь,- спокойно вмешалась миссис Фарроуэй.- Мистер Тодхантер пришел узнать, не нужна ли нам помощь.

- Не нужна. Мы справимся сами. Сожалею, мистер Тодхантер, но...

- Довольно, Винсент,- миссис Фарроуэй произнесла эти слова так невозмутимо и властно, что мистер Тодхантер взглянул на нее с невольным восхищением. Несомненно, она привыкла распоряжаться в неуправляемых дамских комитетах.- Лучше скажите, почему вы вернулись так быстро?

Молодой человек, подчинившийся, но не сломленный, метнул враждебный взгляд в гостя.

- Я пришел за...

- За револьвером? Он у мистера Тодхантера,- и миссис Фарроуэй поспешила предотвратить взрыв негодования, который предвещали нахмуренные брови зятя.Винсент, умоляю!... Мистер Тодхантер решил, что будет лучше...

Буря разразилась - приглушенная, но пугающая.

- Мне нет дела до того, что решил мистер Тодхантер. А мистеру Тодхантеру я бы посоветовал убраться отсюда, и поскорее. Но сначала верните мой револьвер.

- Конечно, конечно,- послушно закивал мистер Тодхантер. Он помнил, что свое оружие положил в правый карман... или в левый? Нет, в правый, а чужое в левый. Он вытащил револьвер из правого кармана, потом вспомнил, что перед обменом необходимо убедиться, что у Винсента есть надежное алиби.- Но сначала ответьте мне,- он пренебрег зловеще протянутой к нему рукой,- это очень важно. Где вы были вчера между девятью и десятью часами вечера?

- А в газетах пишут,- вмешалась миссис Фарроуэй,- что смерть наступила предположительно между без четверти девять и четвертью десятого.

- Хорошо,- принял поправку мистер Тодхантер,- с половины девятого до половины десятого?

Молодой человек так растерялся, что машинально выговорил:

- Я... я был дома.

- И можете доказать это?- допытывался мистер Тодхантер.

- Думаю, да,- кивнул его собеседник.- Жена подтвердит мои слова.

- А кроме нее?

- Больше некому. У горничной был выходной. Мы поужинали вдвоем.

- Может, после ужина вы сидели в саду, где вас могли видеть прохожие?

- Нет, мы не выходили из дома... Постойте, к чему это вы клоните? Послушать вас, так я первый окажусь под подозрением!

- Под подозрением окажутся все,- отрезал мистер Тодхантер, не церемонясь с самоуверенным болваном, тем более что его терпение иссякло.Неужели вы этого не понимаете? И ваше положение ничем не лучше других наоборот, хуже, если вспомнить ваши недавние поступки. Вряд ли я один видел вас на выставке цветов в Челси.

- На выставке... в Челси?- запинаясь, переспросил мистер Палмер.

- Именно там. И все-таки я думаю, что у вас есть алиби, потому и отдал вам револьвер. Но послушайте моего совета, юноша: не вздумайте разговаривать с полицией тем же тоном, как со мной. Ничего хорошего из этого не выйдет, подозрения против вас только усилятся. Миссис Фарроуэй, не вижу больше причин задерживаться здесь. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, как меня найти. А этот молодой человек сказал вам сущую правду: предоставьте ему самому принимать решения и позаботьтесь только, чтобы он ничего не знал, ничего не видел и ничего не помнил.

Покончив с целью своего визита, мистер Тодхантер вручил молодому человеку не тот револьвер. Мистер Палмер без колебаний принял его, как собственный, и даже не удосужился осмотреть.

Гордясь собой, мистер Тодхантер эффектно удалился. Жаль, что миссис Фарроуэй узнала правду, это несомненно, но мистер Тодхантер был убежден, что она его не выдаст.

* 2 *

Убийство меняет умонастроение человека. Совершив преступление, он становится другим существом. Возможно, именно поэтому было разоблачено столько убийц: они не предвидели, что преобразятся. В самом направлении их мыслей и чувств произошел перелом, на некоторое время они утратили ориентацию.

Мистер Тодхантер не считал, что он совершил убийство; в глубине души он прекрасно знал, что ничего подобного не совершал. Ведь никому не приходит в голову называть убийцей королевского палача. Мистер Тодхантер на протяжении нескольких недель привыкал к самой идее убийства, перебирал в уме все подробности, и не один раз, а сотню, так что вид крови стал только еще одной деталью вдобавок к нарисованным воображением, но несмотря на это теперь, когда дело было уже сделано, тревожился сильнее, чем прежде. Уверенность, которую он продемонстрировал у миссис Фарроуэй, и душевный подъем, последовавший после обмена револьверами, быстро улетучились. Мистер Тодхантер трепетал, его беспокойство было глубоким и непрестанным. Факт смерти и вид мертвой женщины, которую он же и приговорил к смерти, выбили его мысли из привычного русла.

Однако по всем внешним приметам мистеру Тодхантеру было нечего опасаться. Полиция к нему так и не явилась. Мистер Тодхантер не мог заставить себя читать газеты, даже скупые заметки в "Тайме": все, что имело отношение к убийству, вызывало у него физическую тошноту. Тем не менее было очевидно, что полиция в растерянности - об этом ясно свидетельствовали заголовки статей, которые мистер Тодхантер все-таки просматривал. Нигде не сообщалось ни о каком аресте, самому мистеру Тодхантеру арест тем более не грозил. Постепенно он уверился, что умрет в своей постели, и довольно скоро. Напряжение и бессонница быстро изнуряли его. Через неделю после убийства мистер Тодхантер выглядел постаревшим лет на пятнадцать. И причиной тому были не угрызения совести. Совесть его была абсолютно чиста. Его состарила острая тревога. Мистеру Тодхантеру всегда было свойственно чрезмерно волноваться по пустякам, а теперь он имел полное право изводиться от беспокойства. Ежедневно оно доводило мистера Тодхантера почти до истерики. Он рвался хоть что-нибудь предпринять. Считал, что это его долг. Но что именно? Он не знал.

Некоторое время он обдумывал мысль о чистосердечном признании. Но что в этом толку? Оно никому не принесет пользы. И кроме того, мистер Тодхантер решительно не хотел в тюрьму. Прежде ему было все равно, схватят его или нет. Мысли о тюремном заключении вызывали у него сардоническую усмешку, ибо, конечно, он умрет задолго до казни. Он будет совершенно невозмутим и хладнокровен на заседании суда - уникальное зрелище. Только в интересах семьи он решил отказаться от такого развлечения. Но теперь все изменилось. Он не хотел попасть в тюрьму, не желал, чтобы его судили или вообще беспокоили. Если ему чего-нибудь и хотелось, так это сбежать. Жизнь продолжалась, и он считал, что вправе радоваться последним дням. Но пока его ничто не радовало. Он не мог читать, играть, даже Бах утратил былую прелесть. Казалось, он попал в незримые клещи, выжимающие из него жизненную силу. Подобного ощущения он не испытывал с тех пор, как провел несколько первых ужасных дней в подготовительной школе и осознал, насколько безрадостной может быть жизнь. От всего этого он стремился сбежать. С одной стороны, он чувствовал, что этого-то и не следует делать, но напряжение уже становилось невыносимым.