До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

его, словно девушка ему родная внучка. Герману ничего не оставалось, только улыбнуться, дабы расположить старика, и представиться:

— Герман Тормасов.

— И чего те надо? — напрямик спросил бывший вор.

— Дядя Степан, я привела нового директора нашего музея, его зовут Герман Леонтьевич. Он хочет послушать про усадьбу, не верит про чудеса в Элизиуме. Пожалуйста, дядя Степа…

Она состроила рожицу, смешную и просительную, видимо, старик питал слабость к ней, его суровые морщины на лице слегка расправились, он приставил к стене метлу и кивнул головой, чтобы шли за ним. Привел гостей в комнату махонькую, но с большим окном, откуда открывался вид на сад. Здесь ничего не было лишнего: узкая кровать, стул у стола и две табуретки, которые прятались под столом, печка, платяной шкаф и старый-престарый буфет. Кругом порядок и чистота, Степан Осипович приказал:

— Хозяйничай, Катюха. Самовар завсегда горячий, накрывай на стол, конфеты в коробке доставай… — И обратился к Герману, умильно улыбаясь: — Катюшка конфеты любит, так я, когда нам выдают, собираю в коробку для нее.

— Катя навещает вас? — спросил Герман лишь бы поддержать диалог, тем самым уважить хозяина.

— А то как же! Знаю с мальства ее, вот такой… — вытянул он руку, показывая, какой маленькой была девушка. — Значится, ты заместо Петра Ильича поставлен… Добрый был человек, а недобрый убил его.

Новость! Герман перевел взгляд на Катю, суетившуюся у буфета, девушка будто не услышала слов Степана Осиповича, но она все слышала. Он снова перевел глаза на хозяина:

— Как убит?

— А это ты у Катюхи поспрашай. Ильич на ее руках помер.

— Интересно… А как давно это случилось?

— Месяцев пять назад, верно, Катюха?

— Почти восемь, — тихо внесла уточнение та.

Она живо управилась с чашками, блюдцами, сахарницей, конфетами, наконец села на табуретку, которую уступил ей хозяин, сам же Степан Осипович переместился на кровать, стоявшую почти вплотную к столу. Катя разлила чай, развернула конфетку и ела ее, не поднимая глаз. Сделав пару громких глотков, Степан Осипович утер губы тыльной стороной ладони и поинтересовался:

— Так какой у тебя интерес?

— Элизиум, — ответил Герман, глядя на девушку. — Катя рассказывала, будто ночами замок наполнялся звуками, пугающими всех в округе.

— И то истинная правда.

— И вы слышали?

— Слыхал, слыхал.

— А что это было, как по-вашему?

— Мною то неведомо, а слыхал я в самом беликовском замке.

— Можете рассказать?

— Хм, рассказать…

Он снова отпил чаю, добавил ложечку сахара и, размешивая его с задумчивым видом, начал вяло, видимо, вспоминал детали и свои ощущения:

— Дело давнишнее, не больно-то приятно припоминать… Ну, да ладно, раз Катюшка просит.

— Очень прошу, — сказала она, улыбнувшись ему. — Только, дядя Степан, без вашей воровской литературы.

Хмыкнув, Степан Осипович прищелкнул пальцами, а пальцы у него длинные и тонкие, будто у музыканта, руки вовсе не старческие и уж точно не дворника, хотя метлой он орудовал неплохо.

— Как дочка она мне, да. Не бойсь, Катюха, я ж понимание имею, культурой владею. — И повернулся к Герману. — Я вот вор. Был таковым. А у вора ни дома, ни жены, ни детей, такова она — воровская наша жисть. Науку сию усвоил еще мальцом, сиротой рос, а сиротское дело такое: кто тебя подхватит, тот и учит уму-разуму. Вор и подобрал меня, поначалу щипачом сделал… э… карманником по-вашему, а вырос в аристократа — мастера на все руки. Деньги у меня водились ха-арошие! Бывало, что и большие, да как приходили, так и уходили, на то они и залетные. Эх, любил я пожить красиво и… Ну, ты понял. И вот залетел я сюда случайно, городишко маленький, но купцов много, а там, где купец, там… понял?

— Угу, — участливо произнес Герман.

Видя, что спутнику Кати на самом деле интересно, Степан Осипович продолжил доверительным тоном, подкрепляя свои слова жестами:

— Здесь-то и прослышал про Беликова. Мужики в трактире меж собой рассказывали, будто он несметные богатства имеет. А я сидел рядышком, спиной к ним, но кажное словцо ловил. Так узнал много всего про усадьбу, какие там поля и сады, работники, прислуга, а живности всякой так и вовсе тьма. И про золото говорили, да только сами они не видали золота, с чужих слов все. И будто бы не нашлось до той поры отчаянных голов, чтобы до богатств руки дотянуть. Отчего ж не попытать счастья, подумалось мне…

— Вы смелый человек, — заметил Герман. — Такой огромный дом наверняка не пустовал.

— Да, не простое дело — Элизиум обчистить, чай, не домишко, прислуги у него что на подворье, что в дому, да и не держал хозяин замка сокровища свои на виду, надобно было вызнать, где он их прячет. И решил я податься в работники к Беликову. А что — парень я был молодой да крепкий, двадцати шести лет, а в усадьбе завсегда руки надобны. Беликов взял меня. За лошадьми смотреть взял, его конюх старым стал, а тут я на пороге. Повезло, можно сказать, оно ж с конями сподручней, чем с племенем людским. Полгода прошло, а где золото покоится, так и не узнал. Поначалу меня не пускали в дом, да я умел ждать. Приметил одну девку, между нами большая любовь образовалась, то есть у ней ко мне, в пылу страстей я взял с нее слово, что выведает она, где хозяин золото хранит. Да натура меня подкачала… Однажды в городе подметил одинокого господина, ну и… а он оказался ловчее меня и сильней, к тому ж начальником полиции. И пошел я по этапу… Более года на каторге думал, как снова попасть в Элизиум, вернулся в шестнадцатом, а тут все поменялось…

1916 год. История вора

Друзей у вора умного не бывает, есть чин выше и чин ниже в воровской семье, между ними болтается человечья душа без свободы от тех и этих. Степка (в те времена звали его иначе) рано понял, что волю не дают ни задарма, ни за деньги, ее берут, а потому, едва оперившись, сделал ноги из семьи. А чтобы его не нашли, ведь никому не позволено уходить в самостоятельную жизнь, Степка сменил имя, отчество и фамилию, да за много верст из холодного Санкт-Петербурга к солнышку на благословенные югa отчалил.

Сюда и вернулся после каторги. И куда сразу пошел прямо с вокзала? В трактир. Там встретил знакомых, надо сказать, он заслужил уважение у здешнего народца мирным нравом, щедростью, участием. Разговорились. Тут-то Степан и узнал, будто из Элизиума народ в бега подался с узлами и