Новые и новейшие работы, 2002–2011 - Мариэтта Омаровна Чудакова

«Она — сразу о Бродском.

Я пересказала ей одну забавную городскую сплетню.

Пьянка у Расула Гамзатова. Встречаются Твардовский и Прокофьев. Оба уже пьяные. Твардовский кричит через стол Прокофьеву:

— Ты негодяй! Ты погубил молодого поэта!

— Ну и что ж! Ну и правда! Это я сказал Руденко, что Бродского необходимо арестовать!

— Тебе не стыдно? Да как же ты ночами спишь после этого?

— Вот так и сплю. А ты в это дело не лезь! Оно грязное!

— А кто тебе о нем наговорил?

— Оно мне известно как депутату Верховного Совета.

— И стихи тебе известны как депутату?

— Да, и стихи.

Анна Андреевна перебила меня:

— Они ему известны, конечно, от Маршака, да и я передала их Твардовскому через одного своего друга. Продолжайте.

Тут Твардовский заметил Якова Козловского, поэта и переводчика, и закричал:

— Что же ты его не арестовываешь? Ведь он тоже переводчик, тоже переводит по подстрочникам и тоже еврей! Звони немедленно Руденко!

(<…> Спрошу у Самуила Яковлевича, понравились ли Твардовскому стихи? Поэзия Бродского — она ведь ему чужая и чуждая. Если не понравились, то тем более чести Александру Трифоновичу как человеку и депутату: значит, он вмешается из ненависти к антисемитизму и беззаконию.)

Я сказала Анне Андреевне, что собранные нами документы <…> уже пошли „наверх“ по трем каналам: через Миколу Бажана, через Твардовского и через Аджубея»[631].

С. Липкин, передавший Твардовскому стихи Бродского по просьбе Ахматовой, вспоминал: «Твардовскому стихи не понравились. „Талантливо, — сказал он, — но слишком литературно“»[632].

Приведем суждение пристрастного к Твардовскому Варлама Шаламова, справедливое лишь отчасти: «Твардовский пытается зачеркнуть двадцатый век русской поэзии и оттого-то поэтический отдел „Нового мира“ так беден и бледен» («Твардовский. „Новый мир“. Так называемая некрасовская традиция», 1960-е).

На следующий год, осенью 1965-го — арест Синявского и Даниэля, начало 1966-го — судебный процесс и оглушивший весь мир приговор: пять и семь лет лагерей за напечатание за границей своих собственных сочинений.

У Твардовского отношение к этому сложное, он весь нацелен, как и много лет назад, на работу на читателя отечественного — на всем безбрежном пространстве России. К тому же его поступки зажаты в рамки страстного желания сохранить журнал (который конечно же попадает под дополнительный обстрел как печатавший Синявского).

Человечески всегда он оставался на особицу, отличаясь от всех решительно маститых. «Запомнилось и чисто зрительно: угрюмо-насмешливое, подпертое рукой, откуда-то сбоку глядящее на тебя лицо Твардовского в те минуты, когда ты преувеличенно хвалишь что-то, что на самом деле не след бы хвалить» (К. Симонов).

Твардовский 1967 года весьма отличен от Твардовского 1936-го. Восторженно отнесшись к рукописи Ф. Абрамова «Две зимы и три лета» («Вы написали книгу, какой еще не было в нашей литературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет» — из письма Ф. Абрамову от 29 августа 1967 года), он пишет тем не менее автору, что если его главный герой «живет расчетом, как не дать погибнуть семье, оставшейся на его попечении после гибели отца на фронте, то удерживающее его на земле колхозной чувство долга могло еще действовать во время самой войны, а уж после войны, простите меня, читатель не может поверить, что находятся еще дураки, убивающиеся за пустопорожний трудодень, имеющие возможность по самой крайности заработать хотя бы в леспромхозе 10 руб. в день, т. е. 10 килограммов хлеба, которые он и в месяц не зарабатывает в колхозе…».

Журнал его — единственный в стране решающийся на то, на что не решаются другие, — давно под ударом. Цензура задерживает каждый номер; они выходят с опозданием в два месяца и более.

Вторая половина 60-х — тяжелое время отката от антисталинизма короткой эпохи оттепели. Признаки этого отката — постоянная тема в кабинетах редколлегии «Нового мира», отразившаяся в записи 14 января 1965 года: «Команда по всем линиям: никаких лагерей, никаких — как темы литературных произведений. Это уже чувствовалось и ранее, наближалось. М. б., Солженицын не так уж был неправ в своей особой оценке ноябрьских событий» (то есть последствий отставки Хрущева осенью 1964-го).

Эти годы — рубежное время духовной жизни Твардовского, время непрерывной мировоззренческой динамики — не в последнюю очередь под влиянием постоянного, богатого перипетиями контакта с Солженицыным.

«Мы же во власти своей „религии“, — запишет он 11 марта 1967 года, — ограничившей нас, урезавшей, обкорнавшей, обеднившей. Явление Солженицына — первый (! — М. Ч.) выход за эти рамки, и отсюда нынешняя судьба его — не дозволяется».

6 июня в Отделе культуры ЦК с Твардовским обсуждается вопрос о печатании «Ракового корпуса» Солженицына (поскольку прошел слух, что его уже печатают на Западе, считают, что надо что-то делать) и его же письмо IV Съезду писателей.

«Я сказал, что есть два варианта решения вопроса:

1) Посадить Солженицына, а заодно и меня, как крестного отца его.

2) Немедленно напечатать отрывок из „Ракового корпуса“ в „ЛГ“ со сноской: печатается полностью в „НМ“. <…>.

Вопрос: как вы относитесь к поступку Солженицына?

— Я бы так не поступил (250 экз. письма к делегатам съезда), но бросить в него камень не могу. Он доведен до отчаяния, терять ему нечего. Объявить человека власовцем и не давать ему возможности возразить, представить документы и т. п. Он был поставлен в условия вне закона. Хотим мы этого или не хотим, но речь идет об огромном таланте, по отношению к которому „мы“ вели себя преступно». Эта запись от 7 июня 1967 года кончается приказом самому себе: «Делать Исаковского».

С весны 1967-го с трудом идет работа над предисловием к собранию сочинений Исаковского. Все, что писано Твардовским о любимом и уважаемом поэте раньше, теперь решительно отвергается: «Однобоко, по-газетному краснословно — вот что значит 17 лет назад…» (С советским газетным «краснословием» он ведет войну с конца 40-х годов.)

Твардовский пишет об Исаковском с горечью, в которой немало глубоко личного. В последние десять-пятнадцать лет уместился огромный внутренний скачок.

«Как наглядно в его судьбе то ужасное свидетельство духовной несвободы поэта, его деградации. А поэт истинный, сколько в нем было искренности, прямоты, и постепенно (тоже вполне искренне) он переходит к напряженному, вынужденному изъяснению на „положенные“ мотивы. А вдруг — „Враги сожгли родную хату“, „Летят перелетные птицы“, „Сказка о правде“ <…>» (запись от 13 июня 1967-го).

«Обдумываю статью об Исаковском — дело оказалось деликатным: талант несомненный и ценный, но в ужасных шорах, в пределах потребного и дозволенного, с какой-то удручающей покорностью внешним установлениям и нормам, с невыходом за черту. — Справлюсь» (запись 21 июня 1967-го).

«Исаковского