Семь моих смертей - Ефимия Летова

class="p1">- Я иногда по тебе скучаю. В постели ты была, как бревно, но на редкость милое бревно…

- Лекари правы, но мы с Ривейном стараемся, – растянула я губы в ответной светской улыбке. – Ежедневно и интенсивно. Не переживайте, его всё во мне устраивает.

Несколько минут мы продолжали обмениваться взглядами, а потом Брук склонил подбородок к плечу, вытащил руку. Взял мою ладонь в свою, поднёс к губам и мягко, влажно поцеловал. Скользнул губами выше, задирая свободного покроя рукав. И вдруг я невольно охнула от внезапной боли, отдёрнула руку. Чуть выше запястья краснел отчётливый след укуса.

Можно было зубы пересчитать.

- Наконец-то я услышал, как ты умеешь стонать! – Брук нарочито медленно вытирал рот. – Холл научил?

- Вы с ума сошли! Ривейн увидит, и…

- И решит, что ты завела любовника. После чего участь твоя будет незавидной, сьера Снэй. Кстати, не рассчитывай на развод: они запрещены. Так что… в твоих интересах придумать, как не выдать нашу взаимную нежность. И ещё, – он снова взял меня за руку и сжал пальцы так, что, кажется, вот-вот кости треснут. – Не надо никакой самодеятельности. Оцени степень моего милосердия, я не буду наказывать мальчика за твоё непослушание. Просто не надо от нас ничего скрывать. Братишка тебе не простит, бедолага. Я же предупреждал, даже у такого худышки ещё много чего можно отрезать. До скорой встречи, сьера Вердана. До очень-очень скорой встречи.

Глава 24. Неожиданная находка

«Подумай, Вердана»

Прежде всего я думала, что в королевском дворце творится Слут знает что!

Два с половиной года назад от гангрены умирает король Фраус Цееш, и двадцативосьмилетний регент Ривейн Холл тут же становится министром иностранных дел Эгрейна при молодом, только что коронованном Персоне. Но, насколько я понимала, обязанности Ривейна не ограничивались заседаниями в Министериуме и собственно "иностранными делами". В некотором роде он стал регентом уже тогда, два года назад, потому что вчерашний принц нуждался в наставнике. И вот проходит два года, и теперь внезапно умирает Персон. Ривейн в этот момент ещё находится на обратном пути с Варданских островов, где шли переговоры с Дармарком… дались же они Дармарку, эти острова! Зажатый между безмятежным сельскохозяйственным Лапдандом, энергичным Эгрейном и маленьким Пимаром со своими специфическими верованиями и номинальным участием в жизни страны Высокого храма, горный Дармарк выходил только северной своей границей к Северному же морю, что, очевидно, не устраивало предприимчивых горцев. Эгрейну усиление Дармарка было не выгодно, Лапланд традиционно хранил полный нейтралитет, а вот Пимар в силу своей малочисленности продавился и выпускал соседей-дармаркцев к Уагарскому морю, т.е. собственно к лакомым Варданам. Поэтому непьющие пимарцы, носатые, темноглазые, с обритыми черепами, обряженные в странные хламиды, тоже явились со своими заклятыми соседями. Рука об руку. И хотя их военный потенциал был невелик, всё же две страны против одной – это двое против одного.

Тягомотина с этими островами тянулась уже шесть десятков лет! Связано ли исчезновение династии Цеешей с...

Нет, не об этом надо думать, раскрывать политические интриги – не моё дело, моё дело – выжить и найти слутово завещание. А я-то ещё думала, почему бы сьере Маране просто не сбежать от Ривейна! Зачем им понадобилась замена? Да, он бы искал её, но по итогу Эгрейн большой, можно спрятаться и отсидеться в тайном уголке несколько месяцев…

Однако заговорщики понимают, что есть ещё и завещание, куда более надёжный путь к трону, нежели гипотетический ещё не зачатый даже наследник с каплей королевской крови. Где Персон мог спрятать завещание так, чтобы его нашёл Ривейн и только Ривейн? Как бы молод он ни был, но не мог не понимать, что в случае его смерти найдутся желающие задвинуть выскочку, а значит, уничтожить завещание и решить судьбу трона по-своему.

Я дождалась послеобеденного отдыха и вышла из комнаты. Лейтенант Свартус тут же двинулся за мной.

- Сье, у вас дети есть? – не оборачиваясь, спросила я.

- Да, месьера, один, – немного испуганно отозвался мой неизменный страж-сопроводитель.

- Сколько ему лет?

- П-пять, сьера.

- Мальчик?

- Да.

- Вы бы хотели, чтобы он пошёл по вашим стопам? Хотели бы, чтобы он гордился вами и вашей военной карьерой?!

- Д-да. Н-но…

- Вот и подумайте об этом! – наставительно завершила я свой допрос, останавливаясь перед покоями Его Величества Персона II, последнего из законных Цеешей.

- О ч-чём, месьера?!

- Обо всём! Кстати, Его Величество умер в этой комнате?

Бедный лейтенант уже не то что побелел – позеленел.

- Н-не могу знать, но, к-кажется…

- Ясно. Ждите меня здесь, в коридоре, и думайте!

Разумеется, прежде чем пустить меня внутрь, лейтенант придирчиво осмотрел покои, остался удовлетворенным отсутствием в них людей и абсолютно неудовлетворённым моим там присутствием, а я облегченно выдохнула, как всегда, оставшись в одиночестве. Больше всего мне хотелось просто лечь на небольшую софу или пройти в спальню за прикрытыми дверями. Если Персон болел и чувствовал себя плохо, он спрятал бы завещание в подушку или… Нет, он же не идиот. Итак, завещание написано, молодой король лежит тут с бесценной бумагой в руке, бумагой, в которой будущее всего Эгрейна. Кругом враги и недоброжелатели.

…а если всё же в смерти короля виноват Ривейн? Как жестока ирония судьбы, когда ты подписываешь смертный приговор самому себе, доверяя врагу и убийце…

Нет. Не верю. Не хочу верить.

Король мог передать завещание духовнику, а мог и не передать...

Итак, примем за рабочую гипотезу то, что Персон спрятал завещание, не выходя из кабинета, и оно, несмотря ни на что, всё ещё тут. Где "тут"?

В книге? В тайном сейфе? Секретная панель в стене, в полу, в столе? Брук, свободно перемещающийся по дворцу, утверждал, что всё здесь обыскано вдоль и поперёк, но…

Что я знаю о Персоне?

Он был королем. Он умер. И ещё – он любил животных.

Часть 2.

Одинокие клетки стояли молчаливым укором бессмысленной людской жестокости. Я попыталась представить себе змею, черепаху, птиц, их постоянное шебуршание, шипение, щебет. Почему-то подумалось, что молодой король был довольно одинок и тяготился своим одиночеством. В отличие от хлебнувшего войны и тягостей жизни Ривейна, вряд ли он жаждал отстаивать суверенитет и гипотетическое золото каких-то там островов, а с большим удовольствием зажал бы в уголке сговорчивую горничную и отправился бы с приятелями