Семь моих смертей - Ефимия Летова

терпимости. И когда женщина подвела меня к зеркалу, я увидела, что поверх глубокого горизонтального рубца нанесён полупрозрачный, но отчётливый рисунок: тонкий серебристый кинжал с длинным прямым лезвием и чёрной рукоятью.

- У нас такие рисунки делают женщины, идущие на войну, а иногда вернувшиеся с войны. У ллеры нет войны, ни в стране, ни в душе… уже, но немного смелости не помешает, верно?

Я не знала, как отреагирует на такие художества Ривейн, но серебристая полоска смотрелась удивительно гармонично – и я ободряюще улыбнулась женщине.

- Спасибо. А что насчёт ноги?

Целительница замолчала и опустила глаза, зато в разговор включился целитель-мужчина:

- Видите ли, ллера… Когда некрош укусил вас в первый раз, он признал вас, дающую ему кровь, своей новой хозяйкой. На самом деле, это не так уж просто, не каждый может таким образом приручить разумное умертвие, отнюдь не каждый, но иногда такое случается. Вам просто очень повезло. Более того, некрош передал вам часть своей силы, что тоже бывает редко. Однако так произошло, и мы можем только гадать, почему.

- Потому что я проявила к нему… сочувствие?

Целители скептически вздохнули, но мысль развивать не стали.

- Что же касается второго укуса… Да, возможно, вы были правы, что некрош обезумел от убийства и переизбытка свежей крови, его состояние было сродни опьянению, но… вы же уже были на тот момент в положении, ллера?

Я кивнула.

- И роды были тяжёлыми… Угроза выбрасывания чада на первых порах… Но вы выжили, выносили здорового ребёнка и родили его, верно?

- Что вы хотите сказать?

- Что второй укус предназначался не вам. Не только вам. Надо полагать, некрош поделился частью своей силы с вашим нерождённым дитя, для того, чтобы вы могли доносить его.

Это с трудом укладывалось в голове.

- И Верейна… – я взглянула на огненные браслеты, вновь проступившие вокруг запястьев, – тоже так сможет..?

- Не исключено, ллера. Пусть ллера следит, дитя по малолетству может не рассчитать последствий. А что касается хромоты…

Я уткнулась лбом в ладони, верю сразу и безоговорочно. Верея… Норг сберёг мою Верейну, а я позволила его убить.

- Хромота ллеры не имеет телесных причин, – проговорила целительница. – Уже не имеет. Всё в разуме ллеры. Всё пройдёт, когда ллера перестанет винить себя… За что ллера винит себя?

За что? Я многое могла ответить, но сказала вслух самое очевидное:

- Я убила человека.

- Этот человек обижал ллеру?

- Безмерно, – против воли я слабо улыбнулась. «Обижал»!

- Тогда кинжал действительно уместен. У наших предков делали такие рисунки, по одному за каждого убитого врага. Это доблесть, ллера, как боевая рана. Не скорбь.

Я хмыкнула. Доблесть… Что ж, можно сказать и так.

Не знаю, совпало или нет, но после визита в Дармарк мне действительно стало намного легче, и тревожащие физические недостатки стали со временем почти незаметными, не беспокоящими меня. Шрам всё ещё виднелся под изображением кинжала, хромота периодически возвращалась – в другие моменты проходя бесследно, но теперь я стала смотреть на них, как на боевые раны.

Свидетельства пережитых, прожитых испытаний и своей личной, когда-то проявленной доблести.

***

"Бекхез", – сказала мне как-то шегелька Тшилаба. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят. Так бывает. Но иногда в эти стены, покрытые пеплом и копотью, снова возвращается жизнь. Пепел смывается живой водой любви, доверия и поддержки, затхлость, тление, дым и горечь выдуваются свежими ветрами новой жизни и заменяются ароматами выпечки и цветов. На некогда голом камне появляются детские рисунки, в дом приходят друзья и близкие, дорогие гости, звучат живые голоса, смех и шегельские песни. А по ночам, после колыбельной, наступает время доверительных разговоров, нежных и жарких прикосновений... И хотя я до сих пор ставлю свечи за семь смертей – своих собственных, которых смогла избежать, и за чужие смерти, которые уже не могу изменить, я знаю, что и жизней у меня не меньше, а может быть, даже больше, чем семь. Столько, сколько захочу, сколько смогу вынести.

Я улыбаюсь каждому новому дню и радуюсь каждой новой ночи, а Ривейн обнимает меня во сне.

И утром мы просыпаемся вместе.