Семь моих смертей - Ефимия Летова

документам, Верейна – дочка одной из моих шегельских приятельниц – я так боялась, что кто-то может её у меня отнять. Что кто-то может использовать её, как когда-то Арванда – против меня, против Ривейна.

И судя по лицу Ривейна, он действительно ничего о ней и не знал. Хотя должен был предполагать что-то подобное, просто обязан. Мог копнуть глубже, впрочем, я так старательно спрятала все следы… Могла проговориться догадавшаяся обо всём Марана или кто-то из лекарей, или... Ни Джус, ни братья о ней не знали. И сейчас я чувствую себя так, как будто сама достала из ножен лезвие, подставила его к собственной шее и вложила рукоять Ривейну в руки. Я клялась себе и небу над головой, что он никогда о ней не узнает. И не узнал бы.

Если бы я не доверилась ему, наконец, целиком и полностью.

Верейка молчит – она редко плачет и говорит обычно только со своими, заговорила она рано, не очень чётко, зато слов знает много, и по-нашему, и на шегельском наречии вперемешку. У неё чуть вьющиеся пушистым облачком волосы, я выкрасила их в чёрный цвет, чтобы она меньше отличалась от других детей, кожа, конечно, светлее, но из-за пыли кажется темной. Ривейн не говорит ни слова, а я беру ручку Вереи в свою так, чтобы было видно треугольное белое пятнышко непрокрашенной кожи на её правой руке между большим и указательным пальчиками.

- Возможно, ты не веришь, что она твоя, – говорю я тихо. – Но она твоя. Применяй любую магию, какая существует в нашем мире, проверяй. Я жила у Пегого до его смерти, но он не был моим любовником, ни разу, я соврала тебе, опять, но сейчас не вру. Пегий был вором и убийцей, но, как это не смешно звучит, благородным человеком. И он не воспользовался… У него нет могилы, но если бы была, я бы на неё ходила. У меня никого после тебя не было, Ривейн. Я узнала о ней в день снятия полномочий. Я почти потеряла её, после того, как сбежала, беременность удалось сохранить с трудом. Но удалось, как видишь.

Ривейн молчит, но я чувствую, какая буря у него внутри.

- Она похожа на тебя, но, возможно, только для меня, дальше видно будет. Волосы у неё светлые, это краска. Никто о ней не знает, никто не узнает, если захочешь, во всяком случае, от меня. И мне от тебя ничего не надо, если честно. Ни трона, ни денег. То есть… мне очень много от тебя надо. Например, тебя. Твоего доверия, твоего прощения и… всего остального. Но я не хочу ни просить, ни требовать. Только… только если ты сам этого всё ещё хочешь. Меня. Нас с Вереей. Она родилась через восемь месяцев после коронации.

Ривейн осторожно поднимает меня, привлекает к себе, Верейка смотрит на него снизу вверх зелёными болотными глазами.

- Убил бы тебя, – с чувством говорит он мне на ухо.

- Но не убьёшь?

- Сложно сказать вот так, сразу… Как ты могла, Вердана?!

- Как-то могла. Я так боялась её потерять, Ривейн! Я же не знала, что Мараны больше нет, я... но больше не могу. У меня не осталось тайн, больше я никуда не сбегу, обещаю. Верейна, она… хорошая. Она тебе понравится. Ты мне веришь?

- Высшие боги, Вердана, что ты несёшь!

Ривейн срывает цветок анютиной глазки, настырно проросший в аври, и протягивает Верее, не пытаясь коснуться её, чтобы не напугать. Она какое-то время медлит, но цветок благосклонно принимает. Неожиданно улыбается, белозубо и широко:

- Мама, синий!

Тычет пальцем в травинку под сапогом Ривейна, немного освоившись в его обществе:

- Тата, зелёный!

- Вердана! – рычит Ривейн мне в ухо. – Сумасшедшая женщина, я мог… я мог уже два года быть её отцом, а теперь я какой-то тата!

- Это почти одно и то же… Ты тоже хороший. Ты ей понравишься. Уже нравишься.

Я беру дочь на руки, покачиваю её, вдыхая запах мёда и молока от её волос, чувствуя Ривейна за своей спиной, думая о том, что что бы он ни предпринял дальше, что бы ни сказал, мне стало легче. Мне стало так легко, как не было с того момента, как я запустила руку в карман принца Декорба Цееша.

Встречаюсь взглядом с Тшилабой – сеточка морщин в уголках её глаз и губ становится отчётливее.

- Нет, – одними губами говорит мне Тшилаба. – Не бекхез, Вешлыма! Свет-то горит. Настоящее пламя.

И я улыбаюсь ей тоже.

Эпилог

Конечно, занимать место покойной сьеры Дайс мне не хотелось, но я таки предложила Ривейну оставить всё, как есть. Так было бы проще, а я не амбициозна и не суеверна. Но как можно было бы объяснить появление Верейны? И Ривейн пошёл долгим и сложным путём, и в итоге всё утряслось.

Для всего Эгрейна Марана Холл скоропостижно умерла несколько дней спустя от сердечной хвори. В каком-то смысле, так оно и было, ведь сердце у моей дальней родственницы в некотором роде было каменное, а что это, как не его существенный порок. Её отпели, похоронили, а ещё через три месяца – сокращённый срок траура для бездетного правителя – Его Величество женился снова, на дальней родственнице Мараны, очень похожей на неё девушке, правда, с чуть более тёмными волосами. Слухи об этой загадочной смерти, не менее загадочной женитьбе, а также о внезапно возникшей, официально и с благословения Высокого храма удочерённой Его Величеством Ривейном юной принцессе, чей возраст недвусмысленно намекал на то, что новобрачные были близко знакомы в разгар первого брака короля, побурлили, конечно, но недолго. Верейна была признана официально, в том числе представителем Высокого храма, а что касается Мараны, то было объявлено, что первый брак молодого короля был фиктивный по сути: первая жена воздерживалась от близости с мужем в результате прогрессирующего душевного недуга. Поскольку королева последние два года была бесконечно далека от граждан Эгрейна, история эта быстро и, подозреваю, не без определённых усилий обросла красивым романтическим флером, который так нравится простому народу. Безумно влюблённый король, женатый на безумице и, безусловно, несчастный, простая юная девушка, поддавшаяся зову сердца, очаровательный плод их страсти…

- А разве не так? – рассеяно отозвался на мои скептические сентенции и попытки постучаться лбом в стену Ривейн. – Всё так. Не думай об этом.

Ему, как я