Семь моих смертей - Ефимия Летова

в убийстве своего отца, но правда быстро выяснилась. И формально ты не убивала Декорба. Не тащила его в клетку к некрошу силой и прочее.

- Марана... Ты её убил?! – это не укладывалось в голове.

- Казнил, – Ривейн полуулыбнулся, страшно, горько. – Предпочитаю использовать такое слово. Не поверишь, я вспоминал о тебе, о твоей решимости тогда, в День всех душ.

- Но…

- Можно без подробностей? Её больше нет.

- Но почему… почему об этом никто не знает?

- Новый король, начинающий правление с убийства собственной жены, покончившей с последним из Цеешей… Тебе не кажется, что это крайне плохой сюжет? Я никогда не выставлял свою личную жизнь напоказ. Если не считать твоего эпичного спуска на простынях, разумеется.

Ривейн прикрыл ладонью глаза, а я едва удержалась, чтобы не начать его утешать.

Если он говорил мне правду…

Смогу ли я когда-нибудь перестать начинать каждую свою мысль о нём с этой фразы?

- Марана никогда больше не появится на твоём пороге, даже в виде призрака.

- Ты уверен?

- Служители Высокого храма обещали мне это, – очень серьёзно сказал он. – Послушай... Да, я всё-таки сомневался в тебе, а как иначе. И злился. И за побег, и за ложь, и за недоверие. Марана наговорила многое, но уверяла, что ничего не знает о твоей семье, о том, где тебя найти. Братья твои отыскались не сразу. А потом... я не хотел поднимать шум, и приехал к тебе сам, как простой... даже не регент. Простой военный, капитан Холл. Увидел тебя с этим парнем. И почувствовал полную беспомощность, ведь я надеялся до последнего, что... Оставайся со мной, девочка из Сумрачного квартала. Я не буду держать тебя в неволе. У тебя не будет необходимости скрываться от своих братьев из-за меня. Оставайся.

Слова, которых я так ждала… Они должны вызывать радость, не так ли? А я почувствовала злость. Не знаю, на кого: на него или на себя в большей степени.

Если всё было так… какого Слута я потеряла два с половиной года? Не видела мальчиков, вздрагивала от каждого шороха, представляла Ривейна с ней, другой, почти что отдалась Стагеру… какого Слута?!

А потом я подумала вдруг, что если Мараны больше нет, то он свободен. Он свободен, он может… он даже должен жениться снова. И если бы он хотел, то наверняка предложил бы мне больше, чем просто «остаться». Но не предложил, и о Маране сам не рассказал, а будто уступил мне.

Хотел, чтобы я и дальше думала, будто он женат и не требовала большего? Как будто я бы стала что-то требовать. Не думала о чём-то большем? Потому что он сам понимает, что я могла бы занять освободившуюся нишу – нишу, для которой я гожусь не больше, чем Боров в постельничьи Его Величества.

Не гожусь я.

Это было ожидаемо, естественно, и я сама не понимала, почему не могу вдохнуть, отвести взгляд от какого-то пятнышка на стене напротив.

Ривейн мягко поцеловал меня в плечо – полурасстёгнутое платье с открытыми плечами и глубокий вырез позволяли такие вольности. Поцелуями проложил дорожку до уха.

Приятно. И хочется продолжения. После двух с лишним лет разлуки мне мало того, что было. Так что я очень сильно пожалею – уже через пару минут. И сегодняшней ночью. И каждую из последующих ночей.

- Отпусти меня.

В дверь заскреблись, Ривейн молча поднялся, открыл её, и к нам проскользнул Канцлер. Пронёсся мимо Ривейна, замер передо мной в охотничьей позе, а потом бросился, поскуливая, яростно виляя тонким длинным хвостом, тычась носом в колени.

- Уверена?

- Уверена.

Горло свело судорогой, и я опустилась на пол, пряча лицо в собачьей холке. Мне казалось, что я разваливаюсь на части, и если бы не эта волна бескорыстного тепла и полного абсолютного принятия, я развалилась бы, несомненно. В тишине дверь комнаты хлопнула за Ривейном оглушительно громко.

Кажется, он не стал запирать её за собой.

***

- Вы свободны, сьера, – тихо говорит Лайя, поглядывая на меня не без испуга. – Его Величество просил передать, что вас отвезут, куда прикажете.

- Что?!

Я не верю собственным ушам.

В комнате, куда привёл меня Ривейн, я провела в общей сложности три дня. Три дня, в которые меня никто не беспокоил, и дверь действительно была не заперта – я убедилась в этом, когда выпускала Канцлера.

Ривейн не приходил, возможно, был занят – что неудивительно. Король Эгрейна, как-никак. Возможно, был обижен моим отказом. Или давал мне время передумать. Возможно, осознал, что теперь, когда ему не нужно выслеживать меня, как добычу, его интерес ко мне поугас.

«Свободна»!

Подвох, в чём-то непременно должен быть подвох. Что ему нужно? Проследить за мной? Посмотреть, что я буду делать? Это дополнительная проверка?

Он знает, где живут мальчики, где жила последние два с половиной года я. Он король, он может многое, слишком многое! К чему эти игры в прятки и догонялки?

Впрочем, в прятки как раз играла я…

Что он задумал?

Мне становится страшно, и на мгновение я представляю, как называю назубок выученный за два года адрес дома, где живут ребята, а приезжаю к пепелищу. Я не приняла ненавязчиво предложенную роль любовницы, не упала в объятия Ривейна, я больше ему не нужна.

Нет, не настолько. Нет.

Я выхожу из комнаты. Третий этаж. Одна из комнат для слуг, вероятно, куда я не заходила во время своих прежних исследовательских прогулок. Недалеко от апартаментов Брука… его бывшей комнаты.

Иду по дворцу, одна, без сопровождения – и он кажется мне другим, хотя я узнаю каждый изгиб коридора, каждую напольную вазу. Не сразу я понимаю, в чём дело: хотя дворец при Ривейне никогда не был людным, но всё же здесь чувствовалась жизнь: слуги, придворные, иностранные делегации, дворец не гудел, как разбуженный улей, но в нём чувствовалась жизнь.

А сейчас было тихо, так тихо, что невольно вспомнилась Далая с её свечами. Низшие духи, погружённые в сон… их покой прерывали в ту слутову зиму столько раз, что они не могли не разгневаться.

Никого. Ни звука, ни вдоха. Ривейн сделал невозможное: о моём возвращении во дворец и о моём уходе из него не узнал никто, кроме горничной.

Я спускаюсь вниз, обуздываю искушение зайти в Королевский сад – а ведь когда-то я так жалела, что не увижу его летом. Никого. Что стало с Грамсом, Артином,