Семь моих смертей - Ефимия Летова

- Вердана...

- Ана. Хочу тебя, – шепчу я пересохшими губами. – Хочу тебя сейчас. Всех, кто меня касался, кроме тебя, уже нет, никого уже нет. Я всех убила.

Ривейн молчит, дышит беззвучно, но тяжело. Смотрит.

Я стягиваю чулки, панталоны, тонкая ткань беспомощно ложится на пол, до пуговиц на спине мне не дотянуться самостоятельно… и только с этой мыслью просветление настигает и меня тоже. Что я творю.

Ткань платья волнующе, пошло скользит по голым ногам, обнажённому животу, бёдрам. Смотрю на Ривейна, на его реакцию.

Мы оба трезвы во всех отношениях, и всё равно не в силах остановиться.

Ривейн молча снимает свои сапоги, расстёгивает рубашку, стягивает брюки, не отрывая от меня взгляда, словно боится того, что я исчезну… или ножа в спину. Опускается на кровать, усаживая меня на колени, я целую его лицо, спускаясь поцелуями по шее вниз. Целую грудь, плечи, глажу его руками.

Ривейн медлит. Так, как никогда не медлил… тогда, раньше. Глупый. Он может молчать, хмуриться, строить из себя оскорблённого изменой мужа, но мои руки беззастенчиво скользят вниз по его животу. Его желание куда весомее любых слов и признаний, но когда я касаюсь губ, упрямая отчуждённость его взгляда сменяется болезненной горечью.

У нашего поцелуя горький привкус, но и менее сладким от этого он не становится.

- Думаешь об остальных? Не надо. Ты мой первый, – выдыхаю я Ривейну в ухо. – Первый и единственный. С тобой. С тобой всё было впервые. С тобой я стала женщиной. Те, остальные, они мне даже в лицо не смотрели. Я ничего с ними не чувствовала.

Ривейн пытается расстегнуть моё платье, но я мотаю головой, и он не настаивает.

- Оставайся, – говорит мне Ривейн, мягко притягивая меня на себя, путаясь в юбке, раздвигая мягкие влажные и скользкие складочки между ног пальцами, и я захлёбываюсь словами, прикусываю его подбородок. – Оставайся насовсем, Ана. Ты снилась мне…

Слова заканчиваются, я обхватываю его руками и ногами, его рука направляет член вглубь моего податливого тела, горячая заполненность внутри кружит голову, толчки ускоряются, от мягких, ритмичных, до болезненно-жёстких, долгожданные сладкие спазмы проходят по животу, отдаваясь в немеющие запястья.

Я не спала с Пегим, хотя он дал мне всё, что мог: защиту, покровительство, деньги, крышу над головой. Куда больше, чем родной отец. Я бы не отказала, я сама ему себя предложила, и приняла бы его, слишком велико было чувство благодарности и признательности, но он не воспользовался своей властью надо мной, ни тогда, когда пришёл в наш дом первый раз, ни потом, когда я пришла к нему сама. Мы часто оказывались рядом, оказывались вместе наедине, он разглядывал меня своими прекрасными синими глазами, но ни разу не перешёл черту. Смешно, но законный принц, последний представитель королевской династии, вёл себя со мной гораздо хуже, чем этот человек, не имевший ни титулов, ни красоты, ни имени.

Но я не хочу говорить об этом Ривейну сейчас. Либо он принимает меня, со всеми моими бедами и лихами, либо теряет навсегда.

В последний момент я вдруг прихожу в себя от сладостно-тянущего забытья, закусываю губу.

Ривейн не задал ни единого вопроса о ребёнке. Либо это не слишком-то его волновало… либо он просто об этом не узнал. Лекари подчинялись Бруку, лекари сбежали из Гартавлы вовсе или же без его указаний говорить ничего не стали. А указаний Брук потом уже дать никаких не мог.

- Не в меня, Ривейн, слышишь? Не в меня…

Тёплая жидкость капает на бёдра, пальцы Ривейна поглаживают мой набухший клитор, он тяжело дышит мне в шею.

- Ана. Ана, Ана!

Твердит моё имя, и под этот шёпот, подаваясь навстречу его пальцам, я содрогаюсь от своего запоздалого выстраданного удовольствия, от почти полного ощущения счастья. Счастья, которое вот-вот должна буду отвергнуть, вырвать из собственной груди, но не сейчас... Несколько мгновений я позволяю себе ни о чём не думать, чувствовать горячее тяжелое тело Ривейна, прижимающееся ко мне со спины, его надежную силу, слышать его голос:

- Оставайся со мной. Моя Ана. Ана, Ана, Ана...

Часть 2.

- Оставайся, – проговорил Ривейн глухо. Я лежала рядом, бездумно глядя в потолок. В голове, за исключением мыслей о шегельском посёлке и его обитателях, было пусто. В теле чувствовалась умиротворяющая расслабленность, мышцы немного ныли, но это была даже отчасти приятная боль. Очень хотелось снять платье или хотя бы переодеться, я чувствовала нелепость собственного вида, но и решиться на следующий шаг не могла. – Оставайся со мной.

- А у меня есть выбор? – хмыкнула я, намекая на запертые окна и дверь. Ривейн приподнялся, повернулся, слегка придавливая меня собой, и я подумала, что мысли у нас с ним сейчас, несмотря ни на что, одинаковые. Мы были чужие друг другу люди, с той же степенью общности, что у заезжего моряка и торгующей собой продажной сьерой в затрапезном порту.

И в то же время – абсолютно близкие. За какие-то три с половиной месяца, что я жила во дворце в статусе его жены, мы почти успели стать семьёй друг для друга, той самой опорой, в которой оба так нуждались.

Этот диссонанс делал всё происходящее нереальным.

- Я не могу допустить, чтобы ты опять сбежала, так ничего мне и не ответив… А, зная тебя, лучше подстраховаться. Была бы здесь дымовая труба пошире, я бы заколотил и её.

- Зная меня? Что ты обо мне знаешь?

- Оставайся, – его рука скользнула под одеяло. – Я безумно скучал по тебе.

- Ривейн, ты женатый человек… – да, платье было лишним. Но я не собиралась опять тонуть в чувственных ощущениях, не прояснив всё до конца – если вообще возможно было что-то прояснить.

- Раньше тебя это не смущало.

- Смущало, – сказала я. Смешно было говорить подобное человеку, правителю страны. Правителю! У него должна быть очередь в фаворитки, тем более, что это не пестуемый родителями и братом молодой принц – король, привлекательный зрелый мужчина, а я артачусь, будто цену себе набиваю. – Мне было тошно, я не могла не думать об этом. Но у меня не было другого выбора. Брук отрезал палец моему младшему брату у меня на глазах, а потом и вовсе... Что бы ты сказал, Ривейн, держа в руке палец ребёнка, которого растил с младенчества?

Его рука