Семь моих смертей - Ефимия Летова

Гартавлской паутине или на виселице. Разговор же наш больше похож на обычную сцену ревности, нежели на политический допрос – впрочем, я-то знаю, как он умеет ревновать, если задет по-настоящему.

- Они ни в чём не виноваты, – торопливо бормочу я, не поясняя, кто это «они».

- А кто виноват?

Я не отвечаю. Луна выглядывает из-за тучи, освещая нашу карикатурную мизансцену: стражники, экипаж, его, меня, кусты и деревья. Пустынная местность. В этом году шегельский посёлок и вовсе забрался в какую-то глушь.

- Покажи.

В первый момент не понимаю, о чём он, но уже в следующий миг вытягиваю руку. Бледный свет луны мажет по коже, и непрокрашенный треугольник на левой руке видно даже в темноте.

- Хотите убедиться, что снова не ошиблись? – я скалю зубы, готовая в любой момент по этим самым зубам получить. – Вы, как принц из одной детской сказки, выбиравший невесту по потерянному башмаку.

Иногда полезно смотреть в лицо своим женщинам, Ваше Величество.

Часть 6.

Мой выпад Ривейн попросту игнорирует.

- Уверены, что я – это я? – не знаю, зачем я нарываюсь, его отстранённость колет больнее, чем ярость – и я ищу хотя бы ярости.

- Уверен. Впрочем, у меня есть более надёжное средство, чтобы убедиться.

Прежде, чем я успеваю опять сказать что-нибудь едкое и глупое, Ривейн подходит к экипажу и открывает дверь. Серо-бурый вихрь выскакивает оттуда, налетает на меня и едва ли не сбивает с ног. А я бесстрашно опускаюсь на корточки, позволяя короткому хвосту стучать по бокам, а горячему влажному языку облизывать лицо и руки, утыкаясь лбом в густую жёсткую шерсть. От возвращения Ривейна в свою жизнь я ожидала всего – побоев, проклятий, ненависти, ярости, заключения под стражу, презрения – но только не этого.

Это действительно… уже слишком.

Это слишком!

- Зачем? – говорю я, пытаясь утихомирить обезумевшую от радости собаку, которой нет дела до моего имени, любовников, происхождения и причины, по которой я ушла. Смотрю на Канцлера, а обращаюсь к Ривейну. – Зачем?! – повторяю беспомощно, глажу уши, голову, холку, сжимаюсь, чувствуя, как щёки бесстыдно становятся влажными. – Мальчик мой хороший…

- Собака, знаешь ли, не может спросить «зачем», – бесстрастно говорит Ривейн. – А если бы и могла, ей ведь не объяснишь, зачем её бросили. Даже человеку не объяснишь, а тем более собаке. Садись.

Под его взглядом, по-прежнему стараясь не смотреть ему в лицо, я иду, ёжась от резко нахлынувшего чувства вины. Неловко вскарабкиваюсь в экипаж, отказываясь от предложенной руки стражника. Канцлер запрыгивает вслед за мной.

Куда теперь? Во дворец?

Я не хочу видеть Марану. Не при каких условиях. На миг представляю, что они будут допрашивать меня вдвоём, как она будет лгать и переворачивать каждое моё слово – и, не осознавая, что делаю, распахиваю уже прикрытую дверцу и вываливаюсь наружу.

Стоящий вплотную к экипажу Ривейн буквально ловит меня – и это первое прикосновение заставляет меня замереть пойманной ящерицей.

- Опять сбегаешь? Так скоро? Неразумно, Вердана Снэй.

- Ана, – поправляю я механически, не успев задуматься. А потом спохватываюсь, не отстраняясь от его рук, мгновения этой близости будто украдены из прошлого. – Вы… темнота больше не… действует вам на нервы?

- Я сражался с ней каждый день после твоего побега. И, кажется, победил.

Хочу прижаться к нему ещё ближе. Но не чувствую на это права.

- Марана сейчас во дворце? – я всё ещё не поднимаю глаз. Канцер поскуливает за спиной.

- Нет, – не без усилия отвечает Ривейн, и я не знаю, с чем это усилие связано – с тем, что он не хотел говорить правду, говорить о Маране со мной, с тем, что он мне солгал? Это не имеет значения. Она может вернуться в любой момент.

Чтобы забраться обратно в экипаж, я поворачиваюсь спиной к Ривейну, всё ещё в кольце его рук, и меня прошивает острым возбуждением от этой позы, напоминавшей… напоминавшей слишком многие разы нашей томительно-сладкой близости.

Ривейн стоит за моей спиной слишком близко, чтобы подняться и не коснуться его, мне нужно, чтобы он отодвинулся.

А он не торопится отодвигаться.

- Что с ногой?

- Некрош укусил перед… тогда ещё.

- Какого Слута ты вообще пошла в его клетку?! – всё же спокойствие изменяет ему, прорывается всполохами гнева.

Я ожидала этого вопроса, но не была готова на него сейчас ответить.

- Расскажу. Позже, обещаю. У меня ведь всё равно нет другого выхода…

- Да, у тебя нет другого выхода, – а вот теперь в его голосе проскальзывает злость, только я не понимаю, на что или на кого. – Я думал, он тебя… кровь повсюду, ты пропала, и Грамс нёс какую-то чушь.

Думал так и всё равно искал?..

Не верю. Не должна верить.

- Не трогайте моих братьев и моих друзей, Ривейн. Они ничего не знают о вас, о моей жизни во дворце. Прошу вас. Будьте милосердны.

Он тоже не обязан мне верить… Уж он-то точно.

Его теплое дыхание несколько мгновений ощущается на щеке, а потом Ривейн отходит назад.

Он не садится в салон, едет рядом верхом, и я за это ему благодарна.

- Глупостей не делай, – бросает он мне в окно напоследок, а я уже в шаге от истерического хохота. Какие могут быть глупости, если он теперь знает всё.

Почти всё… Почти.

Хорошо, что мы не поедем рядом. Не уверена, что смогу это выдержать.

А потом я, кажется, засыпаю или падаю в обморок. Во всяком случае, какой-то временной кусок безжалостно выпадает из памяти.

Часть 7.

Утренний свет мягко щекотится сквозь сомкнутые веки, наполняя меня незнакомым непривычным покоем.

Всё хорошо. Скоро скрипнет дверь, в комнату войдёт Фрея, принесёт платье, а потом будет завтрак, вышивка, конная прогулка, обед, Ривейн… Впрочем, нет. Это не то, не так, так уже было раньше, хватит. Всё хорошо. Сейчас я повернусь на бок, открою глаза и увижу Ривейна, который остался на ночь со мной. Больше никогда не буду спать в одиночестве, сжимая ногами и руками смятые в комок покрывала… Я открою глаза, улыбнусь спящему Ривейну, не без усилия удержавшись от поцелуя, приподнимусь и поверх его головы увижу маленькую детскую кроватку, стоящую у нашей кровати, и это будет единственное, что заставит меня,