Семь моих смертей - Ефимия Летова

Так или иначе, но я не рискнула прийти домой ни в первый год своей жизни у Пегого, ни во второй: отчасти потому, что должна была сохранить свою тайну и от них тоже, отчасти потому, что безумно боялась подставить их под удар. Отчасти из-за того, что чувствовала свою безмерную вину перед ними и перед Лардой за Арванда.

Убегая, я выбрала себя и ребенка Ривейна, а не его. Мне было проще думать, что брата нет в живых, что Марана не стала бы с ним возиться, даже Брук бы стал, а она – нет. Что она всё равно не вернет мне его, что эта игра в шантаж может продолжаться бесконечно и прочее, прочее, прочее. Так оно и было, конечно же. Но вина съедала меня изнутри день за днём.

Я не использовала все шансы. Я могла остаться там, в экипаже, и только потом, выяснив всё, сбежать…

Но я сделала выбор, так или иначе.

И не могла теперь смотреть им в глаза.

Пегий по моей просьбе искал ребёнка в детских приютах, лечебницах, моргах, среди оборванцев, просильщиков милостыни, в бродячих цирках и даже в домах утех и разврата. Везде и всюду, где мог оказаться десятилетний мальчик, возможно, лишённый уха и пальца – а возможно, уже и нет. Но ничего и никого не нашёл.

Пегий…

Я была благодарна ему до слёз, потому что этот человек, бесконечно далёкий от простого добросердечия, бескорыстия и праведности, за последние два с половиной года сделал для меня так много, больше, чем кто-либо. А я не расплатилась с ним. И сейчас я пошла бы молиться хотя бы на его могилу – но у таких, как он, не бывает могил.

Если бы не Пегий, я искала бы Джуса и братьев намного дольше и рисковала бы, появляясь в городе. Но он помог мне и тут, так что через несколько дней мы встретились с рыжим приятелем из моего детства. Он охал, ахал, размахивал руками и задавал бессчётное количество вопросов, рассказывал про братьев, Смай и своих родителей вперемешку, а я слушала, улыбалась, плакала, кивала – и понимала, что рассказать про себя не смогу. Даже не столько потому, что боялась Ривейна или Мараны. Потому, что мои воспоминания, пусть даже и основанные на лжи, были слишком личными, слишком больными. И как бы мой верный друг меня не пытал, но я так и не сказала, где я была, с кем и почему не возвращаюсь домой, почему продолжаю сидеть взаперти. То, что я живу у Стагера и обращаюсь к нему так запросто, заставляло Джуса непроизвольно сжимать кулаки и цедить сквозь зубы, но все его попытки прокомментировать эту тему я обрывала жестоко и моментально, и он, наконец, притих и смирился.

Одним словом, мы с Джусом общались – при жизни Стагера гораздо реже, чем после его кончины, но приводить ко мне братьев я с самого начала запретила категорически. Писала им записки без подписи, узнавала об их жизни всё до мельчайших подробностей, передавала подарки, но приводить запрещала и сама не приезжала. В конце концов во дворце ещё оставалась Аташа, которая знала фамилию Снэй и адрес моего бывшего дома, и если Ривейн основательно решит взяться за мои поиски и перетрясёт всех…

Как бы то ни было, прошло уже два с половиной года, а ни братьев, ни Джуса не потревожили. Будет ли Ривейн помнить обо мне так долго? Точнее, будет ли так долго страдать его уязвлённое самолюбие?

Честно говоря, иногда так и подмывало попросить погадать: Тшилабу или других, попытаться получить хотя бы тени ответов. Простил Ривейн Марану или нет? Поверил ей или нет? Что именно она ему сказала? В конце концов, сперва его потянуло именно к ней и продолжало тянуть, несмотря на её отвержение. А теперь, когда Марана стала королевой, когда она перестала зависеть от отца, когда, возможно, поняла, что выгоднее наладить с Ривейном отношения… Третьей лишней оказалась я.

Но от гаданий я, презрев все соблазны, отказывалась, хотя в способностях шегелек сомневаться не приходилось: мне доводилось видеть, как меняют форму падающие в ледяную воду капельки раскалённого воска свечей, отвечая на самые разные вопросы частенько обращавшихся к кочевницам сьер, обычных женщин Эгрейна. Однако я боялась узнать ответ, предпочитая малодушно прятаться в стенах кхэра, и только Джус был единственной ниточкой, связывающей меня с прошлым и внешним миром.

А вот сегодня он пришёл не один.

Рядом с ним стояли две худенькие вытянувшиеся фигурки, старательно вглядывавшиеся в аври, погрузившийся во тьму, и очертания кхэра, ставшего моим новым домом. Я узнала их сразу же и задохнулась от нежности, боли и щемящей тревоги, такой острой, словно я сама владела провидческим даром.

Торн и Гар.

Часть 3.

Два с половиной года назад

После того, как омерзительная острая, но короткая боль скрутила меня на ковре у ног Пегого, после того, как целитель Вьюк, выглядевший куда менее благообразно, нежели дворцовые лекари – беззубый, плешивый, с подёргивающейся щекой, но почему-то внушавший мне куда меньший страх, нежели они, – наконец, вышел, я окончательно пришла в себя в кровати, где-то на втором этаже в доме Стагера. Поморгала слипшимися ресницами в полумраке.

Бездумно уставилась в потолок, чувствуя себя грязной, выпотрошенной, измученной донельзя. Кажется, с истерикой, случившейся со мной из-за страха потерять ребёнка, я выплеснула последние силы, и теперь не могла шевельнуться, даже вдохнуть лишний раз. Самого осмотра я не помнила, в памяти осталось лишь то, как Вьюк едва ли не силой разжал мне сведённые судорогой челюсти, вливая успокоительный настой, а я мысленно захохотала – запах мяты напомнил мне другую настойку, стоявшую в спальне Мараны. Думать ни о чём не хотелось. Далее Вьюк, подёргиваясь щекой и ухмыляясь беззубым ртом, едва слышно перекинулся парой слов с Пегим, но мне не сказал ничего, да и я была не в силах ни вести светские беседы, ни выслушивать приговор.

Стагер вошёл в комнату без стука, глядя на меня с нечитаемым выражением на хищном худом лице. Хотелось зажмуриться – только сейчас я поняла всю абсурдность и бессмысленность своего прихода сюда и своего ему предложения. Я хотела уберечь ребёнка. Но у меня не было ничего, абсолютно ничего, ни за душой, ни в кармане, ночлежки не могли стать спасением на долгий срок, и я слишком хорошо знала, что случается с молодыми беззащитными сьерами, бродящими