Семь моих смертей - Ефимия Летова

попросила я. Опустилась на колени и вдруг охнула, не сдержавшись: низ живота свело короткой, но отчётливой болезненной судорогой.

Между ног стало горячо и влажно, что-то липкое потекло тонкой тёплой струйкой по внутренней стороне бёдра, а потом я почувствовала слёзы, текущие по лицу. Я так редко плакала последние пять месяцев, даже когда увидела мальчика со здоровой рукой в доме Дайсов – не плакала. Падала в обморок, кричала от боли, но никогда я не думала, что может быть настолько больно – не физически, а морально. Я не хотела терять этого ребёнка, я не хотела терять частичку Ривейна, единственную нашу связующую нить, память о нём, я не хотела, – и не могла ничего изменить, тело не слушалось меня, оно отторгало прошлое, которое я так хотела уберечь.

У женщины семь жизней – так говорят в народе. Сколько раз я уже умирала? Пять. Нет, шесть – шестой раз был, когда Далая пришла в мою комнату с дармаркским кинжалом. А вот теперь пришло время седьмой…

Словно в полусне я услышала резкие выкрики Пегого, не разбирая отдельных слов, какой-то шум, топот ног, и, не вставая с колен, опустилась мокрым лицом в пёстрый пыльный ковёр.

Глава 42. Моя вторая жизнь

Два с половиной года спустя. Лето.

Я взбиваю яйца для омлета, глядя сквозь открытый проём кхэра на играющих детей. Черноволосые, одинаково чумазые и лохматые, они шатаются по аври шумной кучкой, мальчики и девочки вперемешку: младшему только-только исполнился год, и он ещё нетвёрдо стоит на ногах, старшему вот-вот стукнет девять. После девяти лет шегельские дети считаются взрослыми и уходят с тёплого уютного аври в большой мир: ремесличать и продавать, красть и танцевать, молиться двухголовому богу Ангрусте и потихоньку готовиться к браку. Женятся у шегелей рано, лет в пятнадцать – обычное дело, впрочем, рано и стареют, хотя старожилы здесь не редкость. За детьми присматривают всем скопом, как правило, вполглаза, но шегельские дети живучи, как ползучие шестипёрки: болезни обходят их стороной, а многочисленные раны заживают обычно безо всяких целителей. Целителям шегельки не доверяют, и уж если случается какая-то напасть, то ходят за призванным из внешнего мира благодетелем всей толпой, цокая и причитая на каждый его жест, шаг и чих, разумеется, доводя бедолагу до белого каления…

Омлет меня научили готовить местные. Яйца взбиваются очень долго, холодными, желтки и белки отдельно, потом их нужно уложить слоями в чугунке, чередуя с мелко нарезанными овощами и мясом, а сверху закрыть сырной шапочкой, то и дело посыпая пахучей брэзой слои. Изо всех сил морщу нос, чтобы не чихнуть, когда ароматное золотистое облачко брэзы поднимается в воздух.

Дети играют в подавальщиков милостыни: я понимаю это по изменившимся голосам снаружи и доподлинно знаю эту игру. Младшие садятся кучкой в круг, спина к спине, вытягивают руки и принимаются, раскачиваясь, напевать на разные лады, от писклявого до почти гортанного, Песнь подаяния и милости. Кто-нибудь кланяется, касаясь лбом пыльной сухой земли, кто-то поджимает руку или ногу, словно он калека. Старшие изображают толстосумов, посещающих в погожий праздничный день Высокий храм, на мелочь они косятся с хорошо передаваемым брезгливым любопытством, пока кто-нибудь из младших не выхватывает служащий кошельком камень – а дальше начинается визгливая суетливая беготня. Впрочем, младших стараются не ронять, а те, если и упали, плачут редко.

Раньше мне не нравились эти глупые игры.

Раньше мне хотелось выскочить во двор и рассказать этим детям о другой жизни, других порядках. О школах, балах, охотах, библиотеках, конюшнях и Королевских садах… Но я молчала, проглатывая неуместные чужие слова. Игры прерывать я не решалась, но по вечерам, иногда у детского костра, рассказывала сказки – и дети охотно собирались всё той же дружной разнородной толпой, прижимаясь друг к другу, слушая, сонно глядя в ночь. Если кто-то засыпал, его могли так и оставить на земле в тёплое время года или занести в кхэр. Иногда я пыталась научить хотя бы старших чтению и письму, но, за исключением пары-тройки самых прилежных, остальные только белозубо мне улыбались. А потом я перестала пугаться и странных игр, и прочих обычаев кочевого народа, облюбовавшего Гравуар. Несмотря ни на что, мне нравились шегели: их сплочённость, яркая горячая юность и мудрая старость, почти животное чутьё и нечеловеческие хитрость и прозорливость. Я знала, что никогда не стану такой, как они, но не чувствовала себя здесь чужой, лишней.

Пегий устроил меня в посёлок незадолго до своей смерти. Вот уже полгода, как его убили при очередном переделе власти в Сумеречном квартале. Он, очевидно, знал, к чему всё идёт, и позаботился обо мне заранее. Собственно, я могла уехать: счёт, открытый в гравуарском банке на моё новое имя, позволял добраться до некогда вожделенного Лапланда и без проблем обустроиться там. Не жить в переносном грязном кхэре, не стирать самой одежду, отбивая её камнями, не вылавливать из ароматного фасолевого супа нападавших туда шестипёрок… но я не уезжала.

Искали меня в Гравуаре и Эгрейне вообще или нет, я не знала. Тело светловолосой девушки в моём платье с обезображенным лицом и руками выбросило на побежье через пару дней после того, как я пришла к Стагеру - я пришла в ужас от этой новости, но Пегий тогда только рукой махнул. Мол, просто нашёл подходящий труп, не о чем и говорить, девочка.

Я не знала и не желала знать, что происходило в большом мире в последнее время, мне хватало кхэра и аври. Все эти полгода с лишним я готовила, вязала на руках, без спиц, чинила одежду, помогала с детьми, с утра и до поздней ночи, наслаждаясь тем, что почти никогда не оставалась в одиночестве наедине со своими воспоминаниями, всё больше походившими на сон. В танцах и праздниках, правда, не участвовала – небольшая хромота осталась, хотя в жизни мне она не мешала. Иногда, когда уснуть сразу, несмотря на усталость, не удавалось, я снова и снова вспоминала наш с Бруком визит в клетку некроша. Почему он нанёс мне эту рану? Может быть, он сделал это не специально, в горячке кровавого возбуждения? Скорее всего, но иногда мне казалось, что дело было в другом.

Поднятое умертвие хотело упокоения, и эта рана, нанесённая существу, с которое он признал за хозяйку, была своеобразным толчком, разрешением к уходу. Поддаться смерти равносильно самоубийству, а он поддался, ну нельзя же было такое сильное магическое существо просто так