Семь моих смертей - Ефимия Летова

И вот теперь Стагер разглядывал меня, словно кусок шницеля.

Вышвырнет, к шегельке не ходи.

Сколько ему лет? От сорока до пятидесяти, вряд ли больше. Сухой, жилистый, потрёпанный жизнью, но крепкий. Страшен своим обезображенным шрамом лицом, только глаза у него и хороши, чистая синева, и не скажешь, что убийца и вор. А если он потребует от меня расплаты прямо сейчас – за лекаря, крышу над головой, молчание и прочее?

Меж тем Пегий оседлал ближайший стул, повернув его спинкой ко мне, скрестил худые ноги.

- Угомонилась? – хмыкнул он. – Больше орать не будешь? Не люблю, когда бабы верещат.

Я покачала головой. Инстинктивно хотелось скрестить руки на животе – при мысли об этом к глазам снова подступили слёзы.

- Давай-ка побалакаем чуток, только не ори. С чего ты взяла, что Адмирал тебя обратно не примет?

То, что «Адмирал» – это Ривейн, я поняла не сразу. Но, помолчав, принялась рассказывать, всё, как есть, уже под конец запоздало испугавшись, а не решит ли некоронованный король Сумрачного квартала заключить сделку с законным королём Эгрейна, выдав ему сбежавшую девицу. Но Пегий не спешил рвануть с места с доносом: он задумчиво ковырялся спичкой в зубах, очевидно, обдумывая услышанное.

- Ну, и чего делать думаешь? – первым нарушил он тишину.

- Письмо Грамсу хочу передать, – честно сказала я. – Это садовник Ривейна… мой друг.

- Повиниться хочешь? Или поторговаться?

- Нет. Морской аквариум в королевском саду… отравленный. Рыбу эту есть нельзя, вода опасна, а на дне труп отца Мараны, – я тоже против воли хмыкнула.

- Труп уже явно всплыл.

- Если Марана не придумала что-нибудь…

- Будь я на месте Адмирала, сразу запер бы эту шмару и выбил бы из неё всё. Вместе с зубами.

- Может, выбьет. А может, поверит ей. Он её любил, не меня. А про труп она скажет, что это я его убила, например. Я уже отправила на его глазах одного человека на казнь. Его не убили, а отрубили руки, но всё равно…

- Правда, отправила? – не без любопытства спросил Стагер, словно мы вели с ним дружеский разговор, и он был моим добрым заботливым дядюшкой и не больше, а речь мы вели о какой-нибудь будничной чепухе. – А с чего так?

- За дело.

- Ну, туда и дорога. Думаешь, ей поверит, не тебе? И всё равно уберечь хочешь?

- Хочу.

- Думаешь, ты лучше его?

- Почему? – растерялась я. Хоть было тяжело ворочать языком и держать глаза открытыми, разговор позволял отвлечься от тоски. Страшно было представить, что будет, когда Стагер наконец уйдёт.

- Думаешь, совсем он межеумок?

- Я не думаю! Просто…

- Сохнешь по нему, ребёнка его сберечь хотела, а считаешь, что у него в башке вата, что он одну бабу от другой не отличит, сухое от мокрого?

- Один раз уже не отличил!

- Там он сам хотел себе соврать, хотел, чтобы мил тебе был, вот и закрывал глаза. Уверена, что слушать тебя не будет?

- Марана ему жена, – сказала. – Не я.

- Нужна ему такая жена, с такой и врагов не надо! Прирезать её по-тихому, да к папахену в пруд до весны.

- Он не такой.

- И ты ему глаза хочешь какой-то писулькой раскрыть? Как есть дура.

- Дура.

Стагер покачался на стуле.

- Сохнешь по нему – а лечь под любого готова?

- Не под любого, – вспыхнула я. – Просто…

- Я тебе еще в прошлый раз сказал – в шмары не годишься, усекла? А вся суть-то в том, что ты жрёшь себя поедом, тебе сейчас чем хуже, тем лучше. Да? Наказать себя хочешь?

- Я брата не спасла. Сбежала от него. От Ривейна. Я… никого не спасла.

- Хочешь мой совет? – Пегий потёр свой застарелый шрам и поморщился. – Иди к нему и поговори. Скажи всё, как мне сказала. Ну?

- Не за себя я боюсь.

- Дура.

Он наклонился, вглядываясь в глаза.

- Хороша ты. Про тело и прочее молчу, сама не слепая. Чистое у тебя нутро, не продажное, не подлое. Сильная, гибкая, точно ивовый прут. Хороша. Жаль, что дура. Не по-человечески. По-бабьи – дура.

Я невольно сжалась, но постаралась удержать лицо.

- Но и тебя сломать можно.

- Уже сломали.

- Надломили, да. Но ещё не сломали. Маляву адмиральскому стригачу отправлю. Как там старика зовут?

- Грамс, – прошептала я, приподнимаясь в немыслимой надежде. – Помощник королевского садовничьего. Но…

- Не дёргайся, сам всё изложу, как надо, писать умею.

- Но…

- Лежи, дурёха. Спи. Сил набирайся. Навязалась на мою голову… А то роди мне, а, Вердана? – он впервые так естественно, без ухмылки обратился ко мне по имени. – Родишь девку – вырастим благородной сьерой, а пацана – будет моим преемником. Да не дёргайся ты, болезная… Шучу я так, усекла?

…Стагер вернулся под утро, через пару дней. Я проснулась почти мгновенно, уловив скрип двери.

- Не бойся, – сказала мне темнота. – Сказать пришёл, что передали маляву. Письмо, то есть.

- Вашего человека не…

- Моих людей поймать или на хвост сесть трудно. Ну, так что? Не пойдёшь к Адмиралу с повинной? Остаёшься?

- Да, – сказала я обречённо, закрывая глаза, ожидая горячего прикосновения рук или губ или тяжести тела. По счетам надо платить, верно?

- Всё-таки я ошибся, – странным голосом, не похожим на обычный едкий тон, продолжала темнота. – Не в том суть, что себя наказать хочешь, и не в том, что ему не веришь. Хочешь, чтобы сам тебя нашёл, да? Чтобы искал, без подсказок, без указок, хочешь увидеть, на что он способен ради тебя? Чтобы сам догадался, чтобы увидел, как у тебя нутро всё болью исходит, не ты сказала бы, а сам, да? Вот дуры бабы, одно слово.

…от дурака и слышу.

Секунда за секундой текли в молчании.

Я ждала, а Стагер меня не трогал.

Часть 4.

- Данка! – выкрики были слишком громкими для спящего посёлка, и я испуганно огляделась. Но тут же мальчишки кинулись на меня – вытянувшиеся, подросшие за эти два, да нет, почти три года, такие… такие взрослые, такие сильные. Такие мои, родные от и до – и