Семь моих смертей - Ефимия Летова

В каком-то смысле и я так же нуждалась в оправдании своего предательства.

***

Темноглазые шегели часто дарили мне книги, одежду и обувь, разные необходимые вещи – просто так. Я им нравилась, и многие украдкой поглаживали светлые пряди моих волос, уже далеко не такие светлые как тогда, во дворце, но среди чёрных шевелюр шегелек сияющие, как золотая монета в куче золы.

На ужин, как обычно, собираются все женщины и младшие дети – мужчины и старшие мальчики ели отдельно. Кроме омлета на столе хлеб и козий сыр, медовые козинаки и хитроумно заваренный травяной чай, который почему-то ну никак у меня не выходил, горчил. Дети хватают еду немытыми руками, и, признаться, я первое время отворачивалась, не в силах смотреть, как они слизывают капельки горячего мёда с пальцев.

Зато – никогда не болеют…

После трапезы женщины, переговариваясь, дружно убирают посуду и оставшуюся еду, кто-то укладывает спать детей, а ко мне подходит с разговорами Тшилаба, степенная, полная шегелька.

- Хочешь погадаю, Вешлыма? – так они меня почему-то называют – «весенняя».

- Не хочу, – мотаю я головой. Не то что бы я не верю предсказаниям шегелей… нет, я просто не хочу знать. Ривейн жив. Марана жива, и это единственное, что я знаю доподлинно. В противном случае вся страна бы уже гудела, как разбуженный улей, верно?

- И чего ты тут от мира прячешься, точно барсук в норе. Если бы ты захотела, многие были бы рады связать с тобой свою судьбу: и Петша, и Тамош, и Гувьяр, все надёжные мужчины, добрые, – высказывает мне Тшилаба, пришедшая на помощь с жирной посудой. – Красивая ты, работящая, смирная, хоть и не наша, а почти своей стала… Да только у нас не принято насилие над женской душой, как и над женским телом, а тебя в жёны брать – всё равно, что снасильничать, даже если согласишься сама. Ты бекхез.

- Это что? – кое-какие слова на исконном шегельском наречии я, разумеется, выучила, но с пониманием всё ещё дело обстоит неважно.

- Сложно перевести. Иногда дом сгорел изнутри, а стены стоят, понимаешь?

Ещё бы мне не понимать…

Но я не была с этим согласна. Дом сгорел, стены стояли, но даже в этом доме был свет.

Маленький такой светильничек.

Этот свет согревал меня эти два с половиной года. Согревал в тот день, когда я, восстановившись, пришла-таки в спальню к Стагеру, потому что должна была заплатить по счётам и сдержать своё слово. Согревал меня в тот день, когда он умер, и пришлось окончательно перебраться в посёлок шегелей. Согревал в тот день, когда я, наученная шегельками, зажигала в День всех душ плавучие свечи и отправляла их по мелкой мутной речке Шувейке. По одной свече – за каждую покойную душу, которой бы я хотела передать кусочек своего живого тепла.

За Арванда. За мать. За отца. За Пегого. Даже за некроша. И за Далаю.

И ещё одну свечу – за свою любовь, бессмысленную, как цветок, выросший из камня.

Семь свечей. Семь смертей. Не все из них на моей совести, но все – в моём сердце.

- Тшилаба, где Вешлыма? – раздается женский крик снаружи кхэра.

- Здесь! – откликается моя собеседница. – А чего?!

- Пришли к ней.

Часть 2.

Не первый раз ко мне в лагерь шегелей приходили, но каждый раз был страшным, пугающим до омерзительной дрожи, парализующей слабости.

Впрочем, если бы за мной явились из дворца, вряд ли Ривейн, точнее, посланные им стражники, стали бы смиренно дожидаться беглянки в аври. Ничего не мешало королю стереть с лица Эгрейна маленький шегельский посёлок, посмевший укрыть предательницу и преступницу…

Но шума за тонкими, матерчатыми в летнее время года стенками кхэра не было, и в голосе позвавшей женщины не чувствовалось паники, так что я тоже постепенно успокоилась, заставила руки не трястись, отряхнула крошки с передника и поднялась, сопровождаемая тяжёлым взглядом Тшилабы.

- Этот твой, любит тебя, да, – сказала она. Не спросила, сказала. – Ходит всё, ходит…

Я пожала плечами. Моя неровная после укуса походка не причиняла мне сильной боли, но я отчего-то её стеснялась, и в те дни, когда меня навещал Джус, начинала двигаться раза в два медленнее и более неуклюже, чем обычно.

- Сказала бы ему, чтобы не ходил, – внезапно закончила мысль Тшилаба.

- Почему? – я обернулась.

- А сколько не ходи, толку-то не будет. Чего парню сапоги стаптывать. Тебе ж другого подавай, да, Вешлыма? И не из наших.

- Никого мне не надо, – я взялась рукой за занавесь, закрывавшую проход из кхэра в арви. Детские голоса уже стихли, посёлок погружался в сон.

- Бекхез, – тихо бросила Тшилаба мне вслед.

- Давно ещё, одна из шегмалы, – я использовала исконное самоназвание шегелей, – сказала мне не ходить в город, мол, там одни слёзы меня ждут. Так оно и вышло. Не нужно мне туда возвращаться.

- Кабы так было, ты бы сейчас не плакала.

- Я и не плачу.

- А по ночам?

Я откинула занавесь, и вечерняя прохлада ударила в разгорячённое лицо.

У невысокого заборчика из кривобоких кольев обтянутых бечевой, ограждающего аври от большого мира, стоял Джус.

И он был не один.

***

Я была уверена, что затрачу долгое время на поиски его и мальчишек, но всё оказалось не так. Искать не пришлось вовсе.

После того, как Брук забрал меня, а Арванд пропал, Джус, окончательно пришедший в себя после удара по голове, ничтоже сумняшеся сам отправился к Пегому – не к стражам порядка ему же было идти! А далее не без помощи Стагера мальчишки, а заодно и Ларда, спешно перебрались на другой конец Гравуара. Сам Джус ожидал явления страшных похитителей – отец его переезжать категорически отказался – но так и не дождался. Пегий по своим тайным каналам все эти месяцы пытался узнать о судьбе дочки Борова и её маленького брата, но никаких концов не нашёл: криминальный мир Гравуара знать ни о чём не знал.

Оно и понятно.

- Как тебе в голову только пришло к нему обратиться?! – недоумевала я: Джус-то вёл простую, честную и отнюдь не сумрачную жизнь. Однако за годы сопровождения меня парой-тройкой соответствующих приятелей он всё же обзавёлся, а Пегий расщедрился и принял его. То ли Джусу в тот