Семь моих смертей - Ефимия Летова

усилие и встала. На влажную от пота кожу узкие брюки натягивались с трудом, колени дрожали. «Какой стыд», – пришла более чем запоздалая мысль. Кажется, намерения регента были очевидны всем, кроме меня.

Между ног всё ещё было влажно, в низу живота тянуло. Нужно вымыться, чем быстрее, тем лучше.

Ривейн, тоже успевший натянуть брюки и поправить камзол, мягко повернул меня к себе, поглаживая щёку, подбородок, и опять потянулся за поцелуем, медленным, тягучим, неторопливым. И я опять не смогла оставить сжатыми свои губы. Это было ещё более интимно, потому что лишено смысла. Не соитие во имя продолжения рода, просто нежное, горячее и влажное касание, позволяющее распробовать вкус друг друга. Ради удовольствия от близости. Как благодарность. Как признание.

Ужасная ложь. Но его слова про пять прошедших дней будоражили меня даже больше прикосновений. Пять дней, да. Я тоже считала.

- Лошади замолчали, – сказала я вслух, как только восстановила дыхание, желая стукнуться головой о многострадальную стенку.

- И что?

- Презирают нас, наверное.

Пару секунд регент молчал, а потом… а потом засмеялся, глухо и тихо, прикрывая лицо рукой, но всё же. За всё то время, которое я провела в Гартавле, я первый раз слышала, как он смеётся.

***

- Что это? – спросила я у Аташи, когда та неловко протянула мне какой-то холщовый пакетик.

- Орехи, ягодка моя. Угостись, а то ж регент-то их не любит, не поставляют во дворец…

И почти без перехода, без предисловия, продолжила:

- Была я в том доме-то.

Пауза.

- И? – не выдержав, поторопила я. – Что?

Сердце ходило ходуном, так, что я вцепилась пальцами в скамейку.

- Да ничего. Нет там никого.

Я села.

- Как никого? Быть такого не может! Там обязательно должен хоть кто-нибудь быть!

- Не было. Света ни в одном окошке не горело, и в дверь-то я цельный час колотилась, – ни звука, ни шороха. Соседка, баба какая-то, вышла на шум, я к ней, где, мол, хозяева, а она только глазами зыркнула, злобно так, ушла к себе да дверью хлопнула. Около часа я там бродила. Никого нет, ягодка. Ни души.

Этого не могло быть. Никак! Они никогда не уходят все одновременно, вечером мы всегда дома, и Ларда дома. Дом, полный мальчишек, не затихает до полуночи, и дел полно у каждого. Даже если нет Арванда. Нет меня. Остальные должны быть, это не обсуждается! Брай, Грай, те могут загулять, особенно без присмотра, но Торн, Гар, Лурд… Кто-то должен был остаться! Не может не быть никого.

- Что случилось-то, солнышко? Может, что не так глупая Аташа сделала, а?

Пришлось закусить ладонь, потому что выть, орать, проклинать и плакать вслух было нельзя. Не при Аташе. Не в саду, где из окон дворца на нас может смотреть кто угодно, не при Фрее, нельзя, нельзя! Сначала я должна узнать точно, довести дело до конца, и только потом, когда я выясню доподлинно, где каждый из них, только когда я отомщу за каждого из них, вот тогда я буду визжать, разрывая ногтями кожу на лице, вот тогда я провалюсь под лёд своего отчаяния. Но не раньше. Ни мгновением раньше.

Я убрала руку от лица и сказала перепуганной и расстроенной поварихе:

- Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо тебе большое. Просто не ожидала, что жильцы… переедут так скоро.

- Всё-таки ты очень изменилась, – после небольшой паузы сказала Аташа. – Мать моя мне всё твердила, что люди никогда не меняются: враки это! Совсем другая. Повзрослела, мудрее стала. Добрее.

- Обними меня, – попросила я. И в её тёплых, мягких и полных руках моя боль отступила, пусть только на пару минут и на пару шагов, но мне стало чуточку легче.

Глава 23. Следы зубов

Я шла по коридору в сторону капеллы, стараясь держаться, как раньше. Быть ледяной Мараной с равнодушным и холодным выражением лица. Быть такой же внутри. Не думать об уходящем времени, об опасностях, о врагах. О брате. О пропавшей семье.

Но у меня ничего не получалось. Глаза то и дело наполнялись слезами, а дрожащие губы сами собой разъезжались в нелепой, немного жалкой улыбке. Может, и не стоило знать. И тогда я дожила бы эти три... уже почти два месяца относительно спокойно в своих иллюзиях. Мне могло бы быть сейчас даже хорошо от… от всего. При воспоминании о встрече на конюшне после краткосрочной разлуки ноги могли бы дрожать, и это была бы томительно-приятная слабость. Встреча, после которой будут ещё такие же.

Не думай, Вердана, не думай о том, что ты не можешь изменить, иди, просто иди…

И когда кто-то бесцеремонно схватил меня за руку и потянул в одну из некогда жилых, а теперь пустых комнат третьего этажа, я не успела ни стереть солёную полуулыбку с лица, ни закричать или даже ойкнуть.

Идущий рядом Канцлер, которого Артин иногда по моей просьбе приводил «погостить» в отсутствие Ривейна, рыкнул, но он был охотничьим псом, не сторожевым. Тот, кто схватил меня, пнул его ногой. Дверь захлопнулась, отсекая меня даже от собаки.

Где она, эта хвалёная стража,эта вездесущая свита, когда они так нужны?!

- Давно не виделись, Вердана.

Нет.

Нет, нет, нет, нет!

Только не он.

Откуда он мог здесь взяться?!

- Вы не боитесь, что вас увидят? – процедила я сквозь зубы, а Брук беззастенчиво меня разглядывал с ног до головы, улыбаясь безо всякого напряжения:

- А с чего ты взяла, что мне следует этого бояться?

Да, действительно. То, что Брук занимает высокий пост, было сразу очевидно – по его повадкам, манерам, по всему его облику в целом. Подкупленные лекари и его полная информированность о происходящем в Гартавле также говорили: он здесь свой человек, но всё-таки я не была уверена, что настолько.

Думала и гадала, как же Каллер будет получать от меня информацию, а всё оказалось просто.

Брук имеет свободный доступ во дворец.

И это… ужасно.

- Рассказывай, – коротко велел он, продолжая изучать меня, как мясник – свежую свиную тушу. В его взгляде было что-то неприличное, мокрое, даже склизкое. Он не просто раздевал меня – освежёвывал. – Выглядишь прекрасно, дворцовая жизнь тебе идёт. С супругом всё хорошо? Вижу, хорошо, неудовлетворённая женщина выглядит совсем иначе. Кто ж сможет устоять… Или всё-таки может? Что-то результатов стараний нашего регента пока что