Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

индивидуальной мести, совместно работали в пользу ограничений эпидемий демономании, этого удобного способа приручения политическими элитами населения деревень и укрепления своего влияния в сельском мире.

Подведем итоги: между XV и XVIII веком охота является делом не только ревнителей веры; она тесно соприкасается с политической историей и неразрывно связана с изобретением западной современности, поскольку выступает главным инструментом аккультурации сельской местности и закреплениями окраин за центрами власти, которые осуществляют управление, насаждают свои правила и свое видение мира. При этом охота уже не имеет прежнего размаха, и хотя население в ней по-прежнему участвует, мотиваций и причин у него столько, сколько лиц к ней присоединяются. Проще думать, что на протяжении веков доносили на своего соседа только для того, чтобы свести с ним счеты, – объяснение принимается, однако оно слишком усеченное, следовательно, надо, in fine, затрагивать проблему верования. Или, чтобы быть более точными, попытаться в большей степени разобраться и вникнуть в движущие силы и механизмы верования.

Глава VI

Выйти из порочного круга: проблема веры

Союз психологического опыта исповедника и логики диалектика – эта диалектика восторжествовала в XII–XIII веках в школах, а затем в университетах, – допрос инквизитора, таким образом, становился ловушкой, настолько его рациональность, порочная и цепкая, словно щупальца, не оставляла ни единого шанса тому, кто попадался на ее крючок. Не означает ли это, что все истории ведьм являются всего лишь экстремальными последствиями канона 1215 года об исповеди, как утверждается в финале великолепного исследования Петера Фон Мооса «Средневековое»?

Параграф 21-й IV Латеранского собора кажется совершенно неожиданным. Признание как признание вины породило собственные правила, оставившие далеко позади основную цель: разоблачение совершенных проступков; благодаря изобретательной фантазии исповедников и инквизиторов, оно превратилось в механизм изобретения грехов. Свет узнал о новых неслыханных злодеяниях, множившихся как в мире воображаемого, так и на деле. (Occulta cordis*).

Надо искать дальше или глубже, нежели в бесспорно креативной силе диалектики confessio. Поэтому шабаш, очевидно, является привилегированной почвой любого дознания, когда воображаемые картины, порожденные самыми разными взаимодействиями, начинают свидетельствовать в пользу охоты. «Форма культурного компромисса», по выражению Карло Гинзбурга, шабаш явился результатом смешения «обрывков» фольклорной культуры, случаев, измененных воображением, отсылками к повседневной жизни, более-менее осознанными желаниями – в силу недовольства отдельных лиц и межличностных конфликтов – и элементами практически стереотипной конструкции, в основном разработанной теологами и демонологами. Не будем забывать, что писания последних базировались на протоколах процессов, которые иногда они сами и вели. Таким образом, судьи читали трактаты, влиявшие на их практику и на вопросы, которые они задавали, а ответы осужденных были стимулированы ожиданиями спрашивающих или тем, что спрашивающие в них угадывали. И получался «порочный круг» (Г. Кланицай), результативный с самого начала охоты; однако, если мы надеемся понять этот феномен, надо попытаться разорвать его.

Аккультурация и синкретизм, или погружение в бездну

По обе стороны зеркала: хорошие колдуны и колдуны плохие

Как пишет Иоганн Нидер в своем «Муравейнике», божественные видения и откровения, с одной стороны, и дьявольские видения – с другой, должны рассматриваться в единой системе, а не раздельно. В его сочинении отчетливо видно, как в первой половине XV века проходит граница, разделяющая два аспекта коммуникации со сверхъестественным, в обоих случаях происходящая во время транса, экстаза или воспарения души. Эти состояния стали ключевым элементом при рассмотрении святости мистиков и визионеров, что не ново, и преступления ведовства, заявленного как крайне опасное. После нескольких десятилетий неуклонно возраставшего недоверия среди церковных авторитетов к истинности женского мистицизма в полной мере началось время, которое можно назвать «эрой подозрения». Так, Нидер дает множество примеров своего скептического отношения к женщинам, утверждающим, что у них были видения, экстаз, и даже воспарение corpore et anima[87], какое в 1429 году случилось у клариссинки Мадлен из Фрибура (Мадлен Бетлер). Рассказ, посвященный ей и содержащийся в рукописи двух ее мистических трактатов, излагающих те же самые эпизоды. противоречит краткой биографии Мадлен, написанной в агиографическом стиле.

Сделавший своей главной мишенью бегинок, Иоганн Нидер, чьи самые известные описания транса объединены с ведовством, демонстрирует ту простоту, с какой преодолевается граница между двумя типами женщин, ведьмой и святой: два облика, формирующие образ-отражение, две стороны одной медали, с разительно общими чертами. В самом деле, параллель столь отчетлива, что не может не быть верной: в агиографии отражается демонология; в культе святых – охота на ведьм; в ангельском видении – видение дьявола; в чуде – злодеяние; в церемонии канонизации – процесс по делу о ведовстве; в репутации святости (fama sanctitatis) – fama, подталкивающая к преследованиям; в телесных знаках богоизбранника (экстаз, воспарение, стигматы) – знаки подчинения Сатане (одержимость, ночной полет, дьявольская метка).

Так, в частности, Габор Kланицай подчеркивает наличие сходств между шаманом и колдуном, позволяющих достаточно просто выстроить аналогичную дихотомию: негативное/позитивное («Между ангельскими видениями и трансом шаманов»*). Обладатель сверхъестественных способностей, поставленных на службу интересов общины, в которой он живет, шаман отмечен родимым пятном, и его проводят через обряд инициации (стадия болезни и расчленения-поедания тела – внутреннее поедание – духами-помощниками). Шаман может вывести душу за пределы тела, он пользуется помощью духов и входит в контакт со сверхъестественным посредством транса или экстаза во время путешествия души – к божеству, к небесным силам или к предкам, – которая может привести его к злым духам. Наконец, вера жителей общины в его возможности требует демонстрации видимых и материальных доказательств отношений, установленных с миром духов: пот, плач, крики, потеря сознания, резкое увеличение потенции, раны, синяки, стигматы. Если и далее рассматривать соотношение ведовства и шаманизма, исключительно важными являются размышления Карло Гинзбурга.

Итальянский историк убежден, что в процессуальных документах, включая исповеди, сделанные под психологическим давлением и под пыткой, зачастую кроется расхождение между ожиданиями судей и ответами обвиняемых. В этом расхождении и располагается слой верований, названных Гинзбургом «глубинными», то есть теми, что отсылают нас к древнему универсуму, который невозможно постичь непосредственно путем изучения документов; лишь погрузившись в глубины европейской, и даже евроазиатской истории, можно попытаться сопоставить сходные явления и сравнить их. Так, Benandanti («благоидущие») из Фриули, рожденные «в рубашке» – с околоплодной мембраной на голове, которую, став взрослыми, они носили, как талисман, – наверняка встали бы в один ряд с балканскими kersniki, венгерскими taltos или осетинскими burkudzauta. Именно в этом плотном слое, согласно Гинзбургу («Образ шабаша ведьм и его истоки»*), располагались основные элементы, опровергающие стереотип шабаша, предложенного Норманом Коном в его ставшей классической работе «Тайные демоны Европы»*: «Шабаш… вариант древнего агрессивного стереотипа,