Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

клятвенно утверждаю, что, сопроводив на костер целый ряд обвиненных женщин, могу сказать, что никто из них не была виновна. То же самое я слышал и от двух ученых и благоразумных теологов, кои потратили множество усилий и приложили старание, чтобы узнать истину, как я уже говорил выше.

Сочинитель религиозных песнопений и лирических поэм, Шпее на посту духовника трудился над распространением идей Тридентского собора; это идеи, во имя которых или в духе которых князья-епископы в Германии продолжали вести преследования, однако на разных уровнях. Так неужели неисповедимы пути религиозной реформы? Увы, они могут уводить в противоположные направления, иногда в высшей степени опасные.

В 1467 году целительнице из Валезана Франсуазе Бонвен повезло: ее защищал юрист Эйно Ан Труайан, но случай этот исключительный, даже если «Руководство для инквизиторов», составленное Николасом Эймериком в 1376 году, теоретически предусматривало помощь адвоката обвиняемому (С. Стробино. «Франсуаза, спасенная от костра?»*). Взятая в клещи плотного допроса, ведьма пыталась избежать пытки и ответить на ожидания своего допрашивающего, запоминавшего только то, что подтверждало обвинение, и поддававшегося завораживающей, однако невнятной и разрушительной, игре с доказательствами. Женщина расцвечивала свои признания реалистическими деталями, взятыми из жизни ее окружения и из традиционных верований, но часто запутывалась в собственной лжи. Писец еще больше усугублял ее вину, документируя ее слова по шкале вероятного (необходимо, чтобы они соответствовали истине), уступая некоторым условностям записи (форма диалога делала сцену более «реальной»). В этой игре втроем (по меньшей мере) пытались сказать правду… или все же поступить по правде? Именно здесь кроется основная проблема, содержащаяся в отношении к истине людей конца Средневековья, а следовательно, в их способе верить.

Искать знаки

Сверх пухлого вопросника, призванного убедить обвиняемого описать все оттенки чувственного ощущения и тем самым запустить мощный механизм внушения, довольно часто вырабатывавший самовнушение, реальность шабаша, тело колдуна становилось территорией поиска знаков. С середины XV века Николя Жакье в труде «Бич еретиков-чародеев» призвал присмотреться к физическим следам, оставляемым шабашем на своих участниках, вынужденных по несколько дней лежать в постели по причине чрезмерной усталости после разгула. Для доминиканца речь шла не столько о доказательстве, сколько об аргументации в пользу реальности сатанинской церемонии, в противоположность давней традиции дьявольского наваждения, описанного в каноне Episcopi. Однако после напоминания о силе знака креста, отгоняющего демонов, он вспоминает дело некоего человека, которого, по его словам, с самого детства посвятили дьяволу:

В этом, 1458 г., некий человек неожиданно признался в суде, что его в возрасте пяти ли шести лет мать вместе с крошечным братом на руках, и с сестрой повела с собой на синагогу колдунов. Там она представила всех троих детей демону, явившемуся в облике козла, и объяснила им, что это их господин и повелитель, и он будет к ним милостив; и мать сия велела детям коснуться головы вышеуказанного демона, явившегося в вышеуказанном виде, и этот самый демон по имени Тоньон, прикоснулся передней лапой у всех троих к бедру и оставил у них на теле нестираемый знак. Признавшись, что он имеет такой знак размером с бобовое зерно, человек сказал, что на протяжении нескольких лет после посвящения совершал обряды секты вместе с вышеназванными братом и сестрой; ему было примерно шестьдесят лет, когда он признал вышеозначенные вещи, причем совершенно внезапно, как уже было сказано. Соответственно, дела и собрания приверженцев ереси и секты колдунов являются не выдуманными и воображаемыми, а действительными, и люди извращенные и коварные посещают их на деле, а потому они достойны осуждения, ведь они добровольно соглашаются совершать предосудительные поступки и совершают их из почтения к злым духам.

Несомненно, речь здесь идет о самом раннем упоминании дьявольской печати (signum), полученной во время своего рода обряда крещения наизнанку. Однако в 1459–1460 годах в Аррасе, а также в других местах во время дела «вальденсов» отметину на телах обвиняемых, похоже, искали не всегда. Максимум – и это уже много – доискивались возможного знака соглашения (signum pacti) в форме увечья, например ампутированного пальца, который можно показать толпе в момент вынесения приговора. Исходя из Recollectio Жака дю Буа, главную роль играло слово, следовательно, признание, записанное на бумаге, а не язык плоти.

В новое время дьявольская печать (stigma или punctum) уже могла рассматриваться как наследственный признак или как знак распутной жизни, то есть как «возможная» дьявольская отметина. Но по большей части она еще играла основную роль и становилась предметом научных трактатов, теоретизирующих на эту тему, как, например, трактат доктора Жака Фонтена Des marques des sorciers et de la réelle possession que le diable prend sur lecorps des hommes («Об отметинах колдунов и о реальном овладении дьяволом телом людей»)[84], вышедший в Лионе в 1611 году. На Канарских островах Маргарида, представшая перед судом в 1581 году, получила от демона каплю крови на руку; в то же самое время Луиза де Ариас сокрушалась о «бельме на глазу, о котором говорили, что это знак дьявола»; что же касается Марии де Акоста, у нее на груди нашли родимое пятно, менявшее цвет в понедельник, среду и пятницу, дни, когда собиралась дьявольская ассамблея. Печать дьявола обнаруживали, загоняя иголки в некоторые части тела в поисках предательской нечувствительности. Эту печать, подлинную подпись демона, зачастую поставленную его когтем, большей частью находили после полного сбривания волос с тела, на левой стороне, на местах, практически недоступных взору или относящихся к интимным, даже неприличным частям, таким, как половые органы.

В отличие от знаков рабства, бесчестья (для осужденных) или принадлежности к военному сословию (во времена Античности для солдат римской армии), а также в отличие от визуальных атрибутов клирика, крестоносца или святого мистика, отмеченного стигматами, в отличие, наконец, от маркировки, с XIII века применявшейся для стигматизации иудеев, прокаженных и их детей (настоящих парий Западной Франции и севера Испании), дьявольская отметина не бросалась в глаза. Она также могла сопровождаться другими следами, «отметинами колдунов» или дополнительными знаками, например, в глазу. Доказательство принадлежности к ученикам Сатаны, отметина была настоящим «антизнаком», ибо воспринималась как полная противоположность метке о крещении, носимой членами всего христианского сообщества, мистического тела Иисуса Христа, и стремившаяся стереть ее. Отметину могла символизировать ампутация какого-либо члена, в частности пальца. Факт передачи части своего тела Сатане сопровождало вступление в вассальную от него зависимость. В 1624 году на острове Лансароте, что на Канарских островах, Себастьяна Энрикес заявила инквизитору, что однажды ночью к ней в комнату вошли две знакомые ей женщины:

Они намазали себе и