Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

ей каким-то составом голову, подмышки и стыдные части, а также под коленями <…>, при этом требуя от нее принести в жертву дьяволу какую-нибудь частицу тела или немного крови или зуб. После того как они ее намазали, они показали ей демона, говоря при этом: «Это дьявол, ты поедешь на нем вместе с нами, верхом, задом наперед, и увидишь и узнаешь много разных вещей». И тогда она увидела у себя на кровати черного козла с длинной бородой, но у нее не хватило смелости пойти с ними, и она произнесла: «Сладчайший Иисус и Святая Троица», и они исчезли; потом они вернулись, а так как она не хотела идти с ними, они взяли козла и сказали ей: «Оставайся здесь, но раз ты поцеловала дьявола в зад, то он овладеет тобой».

Обнаружение знакового пятна становилось определяющим для судьи, потому что оно отвечало на вызов, брошенный еще не устоявшимся правосудием Запада, на который оно на протяжении нескольких веков пыталось ответить посредством ордалии или Божьего суда: доказать. В классическом исследовании о Судебном доказательстве (1964) Анри Леви-Брюль подчеркнул, что Божий суд, в отличие от научного доказательства, является всего лишь «механизмом, предназначенным установить убеждение по неясному вопросу», приблизиться к истине, но, главная его функция – это получить согласие общественного тела. Вот для чего служила fama, признание и метка. Однако вопросы и сомнения, вызванные исполненными противоречий теориями, никогда не исчезали из понятийных систем со скривленной рациональностью и, как оценили бы их сегодня, фантазийных, однако фантазии эти исключительно деструктивные. Таким образом, ничто в глазах судей не могло иметь большего значения, чем признание. Только признание вины позволяло проникнуть в сокровенное, ибо произошедшее за время XII–XIII веков кардинальное изменение, закрепленное решением IV Латеранского собора, сделало исповедь обязательной; церковь больше не запрещала себе выведывать «тайны сердца» (occulta cordis), а, напротив, поощряла подобное проникновение.

Мы ошибемся, если станем думать, что средневековый человек не умел распознавать сокрытие мыслей и лицемерие. Разоблачение лицемерных монахов имеет долгую традицию, но еретик, можно сказать, по природе своей являлся притворщиком. Кроме того, как правильно подчеркнул Петер Фон Моос, великие духовные учителя V–VI веков Иоанн Кассиан и Григорий Великий разработали для духовных наставников настоящее искусство зондирования души, выведывания ее тайн, спрятанных в самой ее глубине (Occulta cordis[85]). Так, Кассиодор (скончался ок. 580 года) в первой книге своих «Наставлений» пишет по поводу Кассиана:

Поистине гениальным способом ему удается выведать <…> опасные движения души, заставить человека осознать их и избежать ошибок, о которых он не ведал прежде, ибо внутри него царили смута и туман.

Следовало принимать во внимание видимые явления, signa, знаки или симптомы, но также и особенности каждого случая и каждой конкретной ситуации, потому что, как отмечает Григорий Великий в своих «Беседах на пророка Иезекииля»:

То слово, что потребно одному лицу, может оказаться ошибочным, когда оно адресовано другому лицу <…> в зависимости от обстоятельств, в которых лицо сие находится, оно может быть совсем иным.

Источник немой (потому что ничего нам не сообщает) и одновременно исключительно полезный (ибо свидетельствует о привыкании к трагическим событиям), – маленький рисунок, оставленный писцом на странице реестра, куда заносили приговоры осужденных за ведовство в начале XVII в.

(Лилль, Муниципальная библиотека)

Опираясь на такое наследие, технология клириков в области ведения допроса начиная с XIII века развивалась на тройном гумусе предписаний IV Латеранского собора о создании нищенствующих орденов (доминиканцев и францисканцев, для которых исповедь являлась неизбежным следствием проповеди) и о расширении процедуры допроса. Occulta cordis тогда разлетелась во все стороны, потому что борцы с ересями, а в XV веке и с колдовством, набросились на тайну как на способ деятельности. Чтобы вывести на чистую воду адептов дьявола, использовали закрытые судебные заседания и умолчание: подсудимый не знал ни выдвинутых против него обвинений, ни личности того, кто его обвинял, и рядом с ним не было никого, кто мог бы оказать ему юридическую поддержку. Тайна против тайны, и так до той самой минуты, когда истина должна была вырваться на белый свет и устроить на рыночной площади действо, которое сегодня мы справедливо называем «зрелищем»; однако целью этого «зрелища» являлся розыгрыш некоего подобия exemplum, настоящей истории, рассказанной проповедником с назидательными целями. Только там история разворачивалась не в рассказе или в представлении, а в реальности, страшной и пугающей.

Видение: образцовый суд

Постановка

В конце Средневековья борьба с ересью, равно как и проведение судебных процессов носило публичный и ритуальный характер, приобретавший все большую театральность. Петер Шустер показал, как, начиная с XV века в Империи казни практически превратились в представления религиозного характера. В сборнике постановлений обычного права франконского города Фольках от 1504 года (Salbuch), на цветной миниатюре изображено повешение вора, укравшего вино; дорога, ведущая к виселице, являет собой Крестный Путь, а место, где должна состояться казнь, именуется locus calvarie[86].

В целом организация казней в то время непременно содержит намеки на Страсти Христовы. Из текстов же следует, что публика была вовлечена в процесс либо потому, что была растрогана казнью, либо потому, что приговоренный вызывал жалость. Включение религиозных элементов в ритуалы казни (в частности, допуск приговоренного к причастию, а также позволение клирику сопровождать его по дороге на виселицу, выступая впереди и неся крест) показывает, что в Империи к 1500 году наметилась – хотя и встречавшая сопротивление – тенденция признания права приговоренного считаться полноценным членом христианского сообщества. Однако, когда речь шла об адептах Сатаны, элементы драматизации вызывали иные чувства. Несомненно, преобладали желание уничтожить его физически, дабы свершилось подлинное очищение, и стремление придать зрелищу назидательный характер, основанный на ужасе.

Повешены или сожжены, а иногда утоплены, как в Верхнем Дофине, – знак, что судьи признали искреннее раскаяние того, кого послали на смерть, – приговоренных казнили в их родных приходах, а сама казнь обставлялась как театрализованный ритуал. Они должны были признать, что отреклись от Господа, и покаяться перед прихожанами, родственниками, друзьями, иногда перед женами и детьми, перед церковью во время мессы или на коленях перед главным алтарем со Святыми Дарами. В 1441 году Беатрис Фор-Кюша из Сервьера (Бриансоннэ) утопили 8 сентября, в день праздника Рождества Пресвятой Богородицы, во время большой ежегодной ярмарки, когда проповедник читал там свои наставления, – в качестве наглядного примера. Иногда родственники умоляли провести казнь втайне, как в ноябре 1437 года, когда приговорили Маргариту Куасье, Маргариту