Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

постановил, принял решение и заявил, что этого Жана, обнаженного, отведут на то место, где он попирал ногами облатку Христову, или по крайней мере в место суда. Там ему отсекут и ампутируют конец ступни, а сам он будет должен трижды поцеловать землю, где заранее нарисуют знак креста. Наконец, живым или мертвым, его доставят к месту казни, где, привязанного к столбу вместе с отсеченной частью ступни, его сожгут дотла. Все его имущество, каким бы оно ни было, будет передано сеньору здешних мест <…>.

Между риском взвалить на общину подозрение в сообщничестве с поклонниками Сатаны и риском ослабить свое право вершить уголовное правосудие – вплоть до того, что его начнут оспаривать – был ли и в самом деле у сведущих лиц общины другой выбор, нежели присоединиться к приговору инквизитора? Возможно, не будь давления на них со стороны сеньориальной власти и текущего соперничества с семейством Равуар, события развернулись бы иным образом. Однако, вынося приговор нескольким жителям, община сплачивалась еще теснее… разумеется, до определенного предела, который невозможно измерить. Ибо, говорят, что на выгоды от наличия козла отпущения нельзя полагаться с уверенностью: когда слабое звено выискивают среди членов одной группы, надобно быть осторожным, как бы из виртуального это звено не стало реальным. В то же время случай в Шамони по-своему показывает, что в осуществлении образцового правосудия, воспитывавшего ужасом, светские власти, какими бы они ни были, начиная с XV века играли главную роль.

В соседних диоцезах Лозанны и Сьона сжигали без ампутации членов, избегая такого рода наказания, именуемого «соразмерным», то есть пропорциональным преступлению. В 1462 году в Шамони действительно применили статью обычного права. Приговор инквизитора, сохранившийся до наших дней, не упоминает телесных мук. Требуя передать «коварных еретиков», которых он только что разоблачил, в руки светской власти для исполнения наказания, брат Клод Рюп, впрочем, добавил слова, способные вызвать удивление:

И мы сердечно просим вас, господин судья, и других служителей закона, и светскую власть, чтобы вы, назначая наказание, согласились смягчить ваш приговор и не приговаривать их к смерти и не изувечивать их члены, а обращаться с ними гуманно и доброжелательно.

Не будем строить фантазий относительно «гуманизма» нашего инквизитора, прекрасно знавшего, что ждет приверженца Сатаны. Вместе с тем, если церковь не могла проливать кровь, вопрос о ее правомочности приговаривать к смерти был поставлен в конце Средневековья. В начале Великой охоты юрист из Дофине Клод Толозан заявляет в своем трактате, что «церковь не может приговаривать к смерти природной и телесной» и выносить смертный приговор путем сожжения является делом светских судей. Историки четко разъяснили разрозненную картину, унаследованную, в частности, от идеологических сражений XIX века. Подчиняясь светским властям, желавшим все контролировать, и в частности, власти государя в эпоху возникновения государства, инквизитор XV века не был deus ex machina, самочинно распоряжавшимся жизнью и смертью, как иногда это нравится представлять.

Люди жестокие, даже извращенные, среди хранителей ортодоксии, разумеется, были; но те, кто отправлял на смерть в новое время, являлись в основном людьми светскими или людьми церкви, которые, как многие немецкие епископы, вели себя подобно мирским князьям. Кроме того, часто они это делали при поддержке местного населения, сводившего счеты как друг с другом, так и с колдуном-целителем, клиенты которого, нуждавшиеся в нем, побаивались его, ну, а в случае неудачи и вовсе становились злопамятными. Как показал Клод Говард в своих работах о королевских грамотах о помиловании, король мог простить приговоренного и таким образом остановить ход процесса; тогда люди, сводившие счеты с так называемым колдуном, умело используя знания практики и судебного механизма, устраивали пародию на процесс или же с выгодой для себя использовали местное правосудие.

Охота на ведьм являлась частью весьма широкомасштабного предприятия, главным образом в истории Запада: предприятием по выстраиванию судебной, а затем и политической системы, где населению, особенно сельскому, предписывалось соблюдать закон и порядок; практика индивидуальной мести становилась противозаконной. В начале нового времени утверждение государственного правосудия основывалось на иерархии проступков и преступлений, самым главным из которых стало оскорбление величеств. Если это оскорбление находило свое наиболее завершенное выражение – так и хотелось написать абсолютное – в преступлении ведовства, «охотники на ведьм преследовали не только ведьм» (Р. Мюшембле «Другая сторона зеркала»*). Следовательно, приходилось держать в уме все сложное строение юридического здания, а также систему наказаний, которую верховная власть старалась унифицировать, потому что от этого зависели руководство и контроль над населением.

Вне всяких сомнений, демонологический дискурс шел сверху; созданный теологами, он посредством властей доводился до населения, и оно, подхватив его, более-менее быстро распространяло из одного уголка в другой. Так, в Ютландии (континентальной части современной Дании) в 1617–1625 годах состоялось примерно 300 процессов, но они судили в основном виновных в злоумышлениях, которых, согласно ордонансу 1617 года, следовало высылать, в то время как сообщников дьявола надлежало предавать смерти. Там явно вера в сатанинский миф не носила массовый характер, что, разумеется, не означало, что люди не верили в дьявола; немного севернее, в Норвегии и Швеции, гонения, проходившие в XVII веке, еще ярче свидетельствуют о влиянии дискурса и структур, пришедших из северо-западной Европы.

Машина имела досадную тенденцию подпитывать самое себя, распространяя слухи и панические страхи, a fortiori когда власть обещала вознаграждать доносчиков, как в Нидерландах, где начиная с правления Карла Пятого часть имущества, конфискованного у протестантов, передавалась тем, кто помогал католической партии. Увеличение количества костров за преступления сатанинского ведовства благоприятствовало распространению дискурса о шабаше, поскольку крестьянское население пыталось защититься и изгнать свои страхи, разоблачая и даже самостоятельно осуществляя месть: уже говорилось, как много элементов крестьянской культуры могло из-за демонизации сельских верований и практик с легкостью поставлять необходимый материал.

Там, где понятие оскорбления величеств сталкивалось с ограничениями, поставленными недостаточной концентрацией власти, как в Соединенных провинциях после восстания против короля Испании в 1568–1581 годах, охота с начала XVII века стала сходить на нет. Парадоксально, но там, где абсолютистская конструкция государства практически выстроилась, в частности в королевстве Франция, центральная власть в течение того же самого века трудилась над декриминализацией ведовства и прекращением преследования ведьм. Другие территории пребывали настороже, даже можно сказать, препятствовали продвижению государственного правосудия, как, например, верная испанской монархии провинция Артуа. В отличие от Фландрии и Эно, где преследования постепенно прекращались, а после 1620 года не возобновлялись вовсе. Разумеется, мира и согласия между общинами и людьми там было не больше, чем в иных местах, но недоверие к официальным судам и предпочтение, оказываемое