Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

различные элементы ведовства, отныне собранные вместе, ни особенности ведения суда клириками, чье застарелое недоверие реализуется в рамках общей тенденции к дуализму, практически не вызывают удивления. И действительно, основа христианской религии базируется на противопоставлении двух, разумеется, неравных, сил (Бог и Сатана, Добро и Зло), на образе женщины, сложившемся еще в поздней Античности на основной биполярности между Евой и Марией, равно как и на колебании всего религиозного опыта между божественным и дьявольским. Что касается явлений, причисляемых к категории со столь нечеткими контурами, как сакральное, мы могли бы броситься в путь, который заведет нас слишком далеко, каким бы полезным ни было такое путешествие.

Ограничимся напоминанием о том, что фольклорист Арнольд ван Геннеп, теоретик понятия «обряда перехода», выдвинутого в начале XX века, назвал «вращением сакрального», чтобы обозначить, насколько переход от профанного к сакральному, а потом возвращение к профанному, заявленное и облегченное посредством ритуала, являлся опасным моментом. Ван Геннеп уловил это «вращение» в практике клеймения домашних животных в Северной Африке: поставленное в определенных условиях клеймо имело целью уберечь животное от похищения, от несчастного случая или болезни; но когда верование исчезает, и толкование встает с ног на голову, отметина становится опасной и богопротивной. В сущности, те же самые принципы применяли и к родимым пятнам, характеризовавшим сакральные личности, избранников или просто людей – примеров история насчитывает немало. На самом деле такие отметины вписывались в социокультурное устройство, несли в себе основную амбивалентность и, в зависимости от совокупности обстоятельств и места, могли быть обратимыми. Во многих случаях, как в ситуации со знаменитыми Benandanti из Фриули, рожденными «в рубашке», колдуны и антиколдуны смотрели друг на друга. Но среди общих признаков и симметричных элементов какой же хрупкой являлась граница, разделяющая эти две стороны «Силы»! Давайте же почитаем строки, которыми Жак Даларон завершает исследование о Кларе из Римини, родившейся около 1300 года, в то время когда

для таких подозрительных «богомолок» [как Клара] церковь расставляет ловушки одержимости; они присоединяются к женщинам, практикующим старинное искусство ритуальной магии; вдалеке вырисовывается фигура ведьмы <…> Обвиняемая, затем блаженная, такова участь Клары. Две фигуры соединились в одну. Они вскоре взорвутся. Для «богомолок», не способных контролировать свой пыл, предусматривают два типажа, и оба уводят в сторону маргинализации: мистик и ведьма. В этом случае Римини предстает в роли лаборатории. За воплями Клары уже слышатся небесные голоса Жанны д’Арк и угадывается ее последний крик на костре: «Иисус!» («Ересь, Коммуна и инквизиция в Римини»*).

Во времена Жанны д’Арк канцлер Парижского университета Жан Шарлье, известный как Жан Жерсон (скончался в Лионе в 1429 году), всегда с подозрением относившийся к женщинам-мистикам и визионеркам – даже если он и высказался в пользу Орлеанской Девы, – в трактате «Против суеверий» поместил старуху (vetula) как среди исполнителей, так и среди жертв легковерия (credulitas) и ложных верований: vetula была sortilegа, писал он, как будто «старуху» невозможно отличить от ведьмы. За несколько лет до начала охоты vetula sortilegа являлась переходной фигурой; но, как показали Жоле Агрими и Кьяра Кришиани («Медицинское знание и религиозная антропология»*), она также стала результатом достижения некой прогрессивной эволюции, начавшейся в XIII веке, времени, когда в дискурсе клириков старую женщину характеризовала ярко выраженная амбивалентность.

С одной стороны, vetula заняла место среди тех незаконных практиков, которых университетская медицина, выстраивая свою научную и профессиональную идентичность, стремилась вытолкнуть на обочину. Если за ними признавали обладание неким знанием – относительно рождения, сексуальности и смерти, – то исключительно знание эмпирическое, ограниченное (они не могли определять и различать болезни) и занимавшее территорию, соседнюю с суеверием и магией. Критика их незнания естественных причин и rationes становилась все более разносторонней, и вскоре их стали обвинять в обращении к тайным наукам. Но, с другой стороны, в делах веры, vetula в глазах клириков, похоже, воплощала религиозность «простецов» (simplices), которая, при всей ее непосредственности и наивности, отличалась здравым смыслом, хотя и отсутствием проницательности. Однако как только вера старых женщин затрагивала область мистического и визионерского опыта, экстаза или пророчества, судить ее начинали гораздо строже.

С XIII века росла уверенность, что рrophetiа и divinatio не имеют ни общего происхождения, ни общей целенаправленности: первое располагалось на стороне добра, второе – на стороне зла, это был грех, совершаемый старухами (sicut faciunt vetule, «как делают старухи»), писал Фома Аквинский. От принятия истин веры, основанного на здравом смысле и подчинении, дорога к credulitas и даже к infidelitas недалека, и vetula проходила ее очень быстро и, будучи дряхлой и наивной, не всегда это сознавая. В конечном счете старуха объединила в себе слабые стороны простодушия, старости и слабости, присущие женскому полу, чтобы оказаться в умственно уязвимом положении, с повышенной восприимчивостью и незащищенностью перед лицом ложных верований, вымыслов собственного воображения и хитростей демона. Когда при внимательном рассмотрении то, что казалось позитивным, рассеялось, эмпиризм ее знания и ее доверчивость в вере предстали во всем своем опасном потенциале: возможности привести к дурному верованию (superstitio).

Итак, еще в XIII веке на vetula смотрели сурово, но снисходительно, как на людей, которых следует исправить, то есть вывести на абсолютно прямую дорогу, потому что они, конечно, не еретики (это предполагало бы варианты и интеллектуальные вызовы), но не слишком крепки в вере. С развитием демонологических теорий и одержимостью дьявольским заговором требования пастырей стали склоняться к целесообразности наказаний. Vetula стала символом той простоты, с которой отдельные верующие из простецов могли перейти в лагерь извечного Врага и увести за собой невинные души, а именно детей, которым она рассказывала свои небылицы (fabulae). В начале XV века это привычная фигура, на которую уже несколько десятилетий смотрели все более косо как из-за ее знания, так и из-за ее верований; когда же та претендовала на получение божественного откровения, вещала перед толпой или являла состояние экстаза и самозабвения, она превращалась в объект безоговорочного осуждения со стороны таких людей, как Жерсон, хотя тот и сын крестьянина, и в силу своих умеренных взглядов снисходительно относился к народной набожности. Старуху приговаривали к двойному наказанию – как целительницу и предсказательницу и как лжепророчицу, симулирующую одержимость, и она сама содействовала этому объединению, способствуя постепенной выработке архетипа старой ведьмы.

Как показывает трактат Tratado de las Supersticiones y Hechicerias, 1529 («О суевериях») брата Мартина де Кастаньеги, старухи зачастую переходили в стан демона для удовлетворения своего сексуального аппетита, потому что мужчины больше ими не интересовались, из чего следует, что на заре нового времени архетип ведьмы мог сложиться на