Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

Выделение ряда основных черт реформаторских течений в нищенствующих орденах, чью главенствующую роль мы уже неоднократно видели, позволяет лучше объяснить обострение, поворотную точку начала XV века в области «различения духов». Под солнцем Сатаны ничего нового нет: если бы преступление ведовства начинало свою историю, действия, произведенные для распознавания того, что послано Небом, а что происходит от дьявола (между holy и unholy, пользуясь дихотомией, предложенной англосаксонскими историками, посвятивших этому вопросу множество работ, вышедших в последнее десятилетие прошлого столетия), веками были бы одинаковыми. В трактате De probatione spirituum Жана Жерсона, представленном 28 августа 1415 года на генеральной сессии собора в Констанце и направленном против недавней канонизации Бригитты Шведской, и в «Муравейнике» Иоганна Нидера рассматривался широкий спектр ситуаций – от созерцания Бога до настоящего явления дьявола, – способствовавших «распознаванию духов» (Discretio spirituum); начиная от святого Антония, отшельника, искушаемого в пустыне в IV веке, до святого Игнатия де Лойолы, автора «Духовных упражнений» и основателя ордена иезуитов (1540), это «распознавание» рассматривалось авторами христианской духовности как основное.

Появление на рубеже XIII–XIV веков множества женщин-мистиков и визионерок, снискавших репутацию святости среди верующих, подталкивало церковь усматривать в этом отныне дьявольское наваждение и признак ереси. Охота получила свой размах именно на такой почве, благоприятной и для исследования иных граней сложности человеческой натуры – сложности, которую в конце Средневековья стали осознавать все больше, однако расценивая ее как слабость и уязвимость.

Ведовство и ментальная болезнь

Ретроспективная диагностика

Жан Жерсон, великий интеллектуальный авторитет и подлинная религиозная совесть начала XV века, написал трактат «О различии видений истинных и ложных» (De distinction verarum visionum a falsis), где, в частности, ставит вопрос о необходимости знать, не являлась ли визионерка жертвой заболевания? Согласно парижскому теологу, следовало начинать с обследования здоровья мужчины или женщины, претендующих считаться мистиками, чтобы определить, не являются ли их видения результатом недуга или психического отклонения. Практики крайнего аскетизма, пищевая депривация и умерщвление плоти, против которых он резко выступал, могли стать тому причиной. Напоминая о случае одной женщины из Арраса, некой Агнессы, чередовавшей особенно длительные посты с приступами булимии, он предостерегает о возможности влияния физических крайностей на моральное здоровье:

Чрезмерное воздержание, как и обжорство, приводят к одинаковым результатам, разве что чрезмерное воздержание имеет необратимые последствия, ибо становится причиной неисцелимых болезней по причине повреждения мозга и помутнения ума. Случается, что из-за некой мании, горячности или какой-либо иной меланхоличной страсти видения столь прочно внедряются и укореняются в мозге, что начинают казаться совершенно реальными, существующими за пределами фантазий.

В наше время экспертов и судей регулярно призывают высказываться по поводу уголовно-правовой ответственности убийцы, отправляемого в тюрьму или в психиатрическую лечебницу в зависимости от ответа на вопрос: был ли он в здравом уме, когда совершал преступление? В XV веке ситуация была иной; однако уже начинали ставить вопрос, который, соотносительно с понятием подданного (подданный христианинский и подданный политический, главным образом задействованный в сфере контроля), подталкивал появление понятия пациента – от латинского patiens («недужный»). Однако, несмотря на возможное наличие серьезного психического заболевания, инструментарий, необходимый, чтобы в нем разобраться, отсутствовал, хотя кое-кто уже с уверенностью говорил о существовании подобных заболеваний. Исходя из целесообразности, мы последуем их примеру, ибо до сих пор на пройденном нами пути болезни места не было: для средневекового человека безумие практически приравнивалось к одержимости, равно как одержимость зачастую сопутствовала болезни.

Итак, сменим век, универсум и тип повествования. 1557 год, Бразилия. Французский путешественник Жан де Лери, присутствующий на церемонии американских индейцев тупи, заворожен танцами и мелодичным пением людей, изгонявших таким образом только что пережитый страх:

И в самом деле, в начале этого шабаша (устроенного, как я сказал, в доме женщин) я испугался, но потом, словно в награду, ощутил великую радость, доставленную не только звучанием множества соразмерных аккордов, но и ритмом, и припевом баллады; я пребывал в восторге <…>

Отсылка к шабашу в этом отрывке из l’Histoire d’un voyage fait en la terre du Brаsil 1578 («Истории путешествия в Бразилию») является не просто употреблением первого пришедшего в голову слова. Она свидетельствует о том, что европеец уподоблял религиозные обряды американских индейцев тому, что ему близко, в данном случае ведовству. В этот же период португальцы, в частности иезуиты, обратили взор искушенных демонологов на повседневную жизнь в колониях. Для Лери зрелище началось в другом доме, где собрались женщины, чьи беснования произвели на него впечатление и внушили ему сравнение с приступами судорог, то есть с эпилепсией:

И они вопили и, возбужденные, скакали, подпрыгивая высоко в воздух, отчего груди их сотрясались, а на губах выступала пена, а некоторые даже (как те, у кого случаются приступы эпилепсии) падали, потеряв сознание, и я уверен, что это дьявол вошел в их тела, и от этого они внезапно впали в раж.

Врач из Арля Жан Таксиль, издавший в 1602 году в Турноне, а затем в 1603 году в Лионе трактат TraitЕ de l’Еpilepsie («Об эпилепсии»), первый труд на французском языке о «священной болезни», как названа эпилепсия в посвященном этому заболеванию разделе Корпуса Гиппократа (первом известном исследовании эпилепсии), описывает ее признаки у взрослых:

Те, кто вышел из детского и подросткового возраста, и кто силен, чтобы сопротивляться злу, вызывают сострадание и глубокое огорчение у тех, кто на них смотрит, в то время когда с ними случается припадок: ибо когда у них начинаются судороги, лицо их внезапно бледнеет, они что-то неразборчиво лепечут и заикаются, голова у них тяжелеет, и кажется, что глаза их сверкают словно свечи, но внезапно взор их гаснет, они падают без чувств, а затем с ними случается нечто ужасное, что пугает присутствующих, ибо у них сводит члены, и зачастую у тех, кто хотел бы вернуть их в прежнее положение, это не получается. Они жутко вращают глазами, страшно скрипят зубами, иногда прокусывают себе язык, у них затрудненное дыхание и беспорядочное движение легких, на губах выступает пена, они издают отрывистые, бессмысленные звуки, а иногда начинается тошнота или рвота, сопровождаемая невыносимым запахом отрыжки, а частые вздымания живота ускоряют начало удушья; пугающий приступ, при коем содрогаются и трясутся все члены, часто сопровождается звериными воплями и непроизвольным извержением экскрементов: и, будучи в таком плачевном состоянии, человек вызывает жалость; лишенный рассудка и сознания, он являет собой печальное зрелище для окружающих, кои так боятся сего недуга, что чаще всего не