Семь моих смертей - Ефимия Летова

наглядности, но ключи вдруг предательски выскользнули из пальцев и упали на пол.

Существо в клетке вздрогнуло и поднялось.

Не так, как поднимаются нормальные люди, хотя по очертаниям оно, несомненно, напоминало человека: две руки, две ноги и голова с длинными тёмными волосами. Оно поднималось так, как будто его тянула за лопатки неведомая, но мощная сила.

Некрош встряхнулся, будто мокрая собака, – вместо брызг я увидела полупрозрачные, тающие клубы чёрного дыма. Зарычал, утробно и голодно. Очень худой: сквозь мерцающую серую кожу проступали кости.

Два красных глаза вспыхнули в темноте.

***

- Сьера, сьера, ну, чего вы удумали, – лепетала Далая, пока мы шли обратно по тёмным, холодным и сырым коридорам. – Надо же было такое выдумать! Идти куда-то в подземелья, да ещё и почти в одиночестве! Да ещё после звуков таких, от которых волосы дыбом! Что там…

- Скажешь регенту – высеку, – сказала я. – Лично высеку, до кровавых соплей. Поняла?

- Да как можно, сьера!

- Очень даже можно.

- Я не…

Срывать своё смятение на кругом зависимой и, по сути, ни в чём не повинной девушке было жестоко и глупо, но мне хотелось.

Внезапно она замолчала, словно подавившись словами – и замолчали все остальные, разом. Мне даже не было нужды поднимать глаза, потому что я и так знала, кого увижу.

…глупо было ожидать чего-то другого.

***

Регент захлопнул за собой дверь, предварительно втолкнув меня в спальню. Никаких публичных сцен устраивать не стал, просто сопроводил до дверей мараниных – моих – апартаментов, отправил всех сопровождающих прочь и уставился на меня, пронзительно, но и не без любопытства.

А я пожала плечами, неожиданно ощутив вовсе не страх, что было бы естественно. Нет, это чувство было сродни будоражащему предвкушению, как в юности, когда я только-только начинала играть в напёрстки. Мне хотелось увидеть хоть какие-то эмоции на ледяном лице Ривейна, как тогда, в охотничьем домике, в день нашей первой встречи. Пусть бы злился, пусть бы отругал меня, только бы не смотрел утомлённо и разочарованно, как на глупого, в сотый раз нашкодившего бестолкового ребёнка.

- Вам настолько скучно? – неожиданно спросил он. Я снова пожала плечами.

- Присоединитесь ко мне за ужином?

Вот так?! И никаких отчитываний и ругани?

- Вы так любезны, сье.

Неумолимо хотелось нарваться на его злость, вывести его на какую-то вспышку, хотя мне совершенно было это не нужно. Спросить, хорошо ли он выспался в одиночестве, которое не нашёл, кем скрасить, припомнить эти дурацкие запавшие мне в память слова об удовольствии, которое мы – якобы – можем друг другу доставить. Нельзя было рисковать всем, жизнью Арванда – нельзя! И я проглотила несказанное, как горькое скисшее блюдо, от которого свело язык и заныл живот.

- Надеюсь, вы не будете жестоки к дармаркскому пленнику, – только и выговорила я.

- Вы поступили правильно, хотя вам стоило разбудить меня. В подземелья более не ходите, это опасно, – коротко бросил Ривейн и вышел.

Я осталась. Стоило подумать о записке Каллера, а не заниматься ерундой… регент имеет право хранить в своих подземельях хоть армию оживших мертвяков. В мои задачи слежка за ними не входит.

Нужно попасть на заседание по поводу заключения Тройственного союза: устав от многолетней делёжки Вардан, представители Пимара, Дармарка и Эгрейна собираются вместе для выработки мирных соглашений. Это раз. Непонятна роль Каллера, но это уже дело не моё.

На Ривейна может быть совершено очередное покушение, а допустить этого нельзя: делом пьяного дармаркца стоит заняться. Это два.

А три – Адори Хорейн. Если бы кто-то мог сказать мне, что Арванд жив и здоров, но мне остаётся только ждать, молясь и Высшим богам, и Низшим духам, да хоть Слуту душу продав..! И если я не могу получить благую весть, но могу принести её – нельзя не воспользоваться этим. Нельзя.

Глава 18. Совместный ужин

Первый совместный ужин с Ривейном начался в абсолютной тишине – если не считать то и дело звякающих о посуду вилок, ложек и ножей. Я не поднимала на регента глаз, но ощущала его присутствие так же остро, как если бы он был весь сделан из серебра и золота. Еда оказалась, впрочем, выше всяких похвал: в бытность свою Верданой мне не доводилось есть столь хорошо прожаренного мяса с гарниром из хоравана – тёмной крупы с крупными зёрнышками и выраженным ореховым привкусом. Мы с братьями никогда не голодали, но в нашей семье не было избалованных гурманов и привиред. В других обстоятельствах, возможно, я наслаждалась бы новыми вкусами.

- Вина? – Ривейн всё же нарушил молчание первым, а я гадала, что ему от меня нужно. Трудно было поверить, что ему действительно захотелось провести со мной время. Неужели он всерьёз рассчитывал разогнать таким образом мою «скуку»? Или у него была какая-то цель?

Марана рассказывала мне многое, но что-то я уже успела подзабыть, а что-то непременно должно было быть ею упущено, приходилось импровизировать и постоянно быть настороже.

Вина хотелось, терять над собой контроль – нет.

- Вынуждена отказаться, – я в последний момент взяла вилку с четырьмя длинными зубчиками, а не с двумя короткими: последняя предназначалась для десертов. – Вино, по словам целителей, может неблагоприятно сказаться на наследнике, над созданием которого вы так упорно… трудитесь.

- Да что с вами? – регент неожиданно резко бросил свою вилку, и она звонко звякнула об опустевшую фарфоровую тарелку. – Почему вы так… почему вы так реагируете, что за сарказм? Вы знали, что несёте в себе кровь Цеешей, вы не могли игнорировать… ответственность, обязательства перед Эгрейном. Кроме того, вы женщина. Неужели вы не хотите детей?

- Детей? – я приподняла бровь. – Так значит, одним наследником ограничиваться вы не собираетесь?

- Не цепляйтесь к словам. У нас с вами разный жизненный опыт, поэтому нам там трудно понять друг друга. Вы были единственным ребёнком, а я рос в шумной, многодетной семье. Вы не хотите детей?

- Нет, – вырвалось само, и Ривейн опустил взгляд в тарелку с некоторой досадой, а возможно, и осуждением, и я исправилась.

– Вообще-то с вашей стороны это бестактно и грубо, спрашивать меня о подобном после того, что произошло.

Меня передёрнуло от воспоминания о том, насколько равнодушной казалась сама Марана, говоря об избавлении от наследника регента, именуя его всего лишь «плодом». Со