Семь моих смертей - Ефимия Летова

не такой дурак, чтоб Его Величество отравить, да и к чему оно мне, ежели я при нём как сыр в масле катался! Адори, моя Адори, на восьмом месяце была…

Я думала о том, что заставило меня остановиться – ведь не пустая жалость, от которой меня отучили в детстве, показывая другую изнанку неприглядного мира. Но что?

Далая зябко дышала на сжатые ладони. Действительно, очень холодно, нужно возвращаться, не слушая всяких пустомель, и…

Вопль повторился. Не такой громкий и пронзительный, как первый, но однозначно кричало то же самое существо – язык не поворачивался назвать его человеком. Вся палитра звуков: от стона до низкого утробного хихиканья. И, кажется, несмотря ни на что, звук стал гораздо ближе.

Я обернулась к тюремщику: он вжался в землю, затравленно глядя на меня. Всхлипнула Далая, осенила себя каким-то оберегающим знамением.

- Кто это? Где это?

- Сьера, прошу вас… я не имею права.

- Я имею. Все права.

Словно повинуясь какому-то наитию, я махнула в сторону узницы Мехрана.

- Открывайте.

- Но…

- Открывайте! Там всего лишь один безоружный пленник, ваше дело проследить за моей безопасностью! Вы же приносите ему еду, выносите нечистоты…

- Сьера! – почти простонала фрейлина. Не исключено, что за каждый упавший с головы драгоценной Цееш волос у бедной девушки вырывали клок волос, но сейчас мне было не до того. Сье Дорус завозился с огромной связкой ключей, висевшей у него на поясе – удивительно, как он вообще мог передвигаться с таким-то грузом. Тюремная охрана, рассыпавшись в извинениях, вошла в узницу, оттеснила бедолагу со странным именем к стене – он оказался невысоким и довольно круглым не только лицом, но и телом. Я окинула краем глаза тюремную обстановку – накрытая овчиной циновка-лежанка на полу, стол и табурет. Жестяной кувшин и жестяной же стакан.

- Всем молчать. Говори, Мехран. Что тут прячут и где?

Пленник облизнул губы, видимо, внезапно осознав, что могущественная сьера скоро уйдёт, явно навсегда позабыв о несчастном узнике, а вот все остальные останутся и припомнят ему неуёмную болтливость, хорошо, если язык не отрежут. Поэтому я добавила:

- Обещаю, что передам весточку твоей Адори.

- Адори Хорейн, сьера! Здесь… здесь есть проход, за которым они прячут того, кто кричит так страшно.

- Сьера, – чуть ли не к моим ногам кинулся тюремщик. – Пощадите, это государственная тайна, это очень опасно. Регент знает, это он приказал… он повесит меня, а у меня дети, внуки…

- У вас у всех дети и внуки.

«А у меня брат. Шесть братьев, из них один совсем маленький в руках неведомых врагов. И у каждого есть пальцы и уши, и каждый хочет жить, и каждый ждёт меня. Особенно Арванд, если он ещё жив. Ему больше некого ждать».

- Открывайте. Именем регента.

В лицо Адамса больше я не смотрела. Смотрела на стену, ожидая увидеть замаскированную дверь, но ошиблась – проход был в полу. Прямо под столом – тяжёлый металлический люк.

- Сьера, ну, зачем вам, – предпринял последнюю попытку уговорить меня остановиться сье Дорус. – Да, там мы храним особого заключённого, это верно. Особо… опасного заключенного. Он не в себе, так что это вынужденные меры безопасности. Регент, разумеется, знает всю ситуацию, и, разрешив вам пройти, мы подвергнем вас серьёзной опасности…

- А вы никому об этом не расскажете, – мирно оборвала я бессмысленную речь. – Я не расскажу, и вы не расскажите. Все останутся живы и здоровы. Ведите. И кстати, Мехрана не обижайте, я планирую его ещё разок навестить, всё узнаю, ежели что, и очень рассержусь.

- Прикажите вашим людям остаться наверху, сьера…

Больше он не спорил, только тяжко вздыхал, и первым спустился по узкому тёмному ходу. Ступеньки были неровные, неудобные, запах земли и холод усилились, и мне казалось, что я опускаюсь в свежевыкопанную могилу. Когда-то давно, ещё при первых Цеешах, ещё до всеобщего признания милосердных Высших, был вроде такой обычай – при смерти мужа и жену за ним отправлять, туда, за грань.

Криков более не раздавалось, но теперь я слышала чьё-то громкое хриплое дыхание, перемежаемое рычанием и стонами. Неужели человек, даже безумный, может так дышать? Что за тайны хранит Ривейн? И нужны ли мне эти тайны?

Часть 2.

***

Нужны. Я из рук вон плохо играла в карты, хотя много раз пыталась научиться, но можно ли вообще победить, не имея ни одного козыря? Не зная даже, что считать козырями…

Мы спускались долго, действительно долго. Небольшое помещение с высоким потолком в недрах гартавлской темницы было освещено не привычными мне свечами, а тусклыми масляными лампами, кособокими, словно их делал неловкий слепой мастер. Здесь оказалось не очень душно, очевидно, какая-то система вентиляции всё-таки была предусмотрена, но стены и потолок давили, и мне стало по-настоящему дурно, проступил холодный пот на лбу и висках. Посередине комнаты находилась настоящая металлическая клетка, а в ней лежало, свернувшись калачиком, тёмное, абсолютно голое существо. Сначала мне показалось, что это чернокожий человек, я таких не видела, но слышала о них не раз. Однако присмотревшись, заметила, что кожа не чёрная, а скорее тёмно-серая и – слабо светящаяся, как глубоководная медуза.

Если бы не хриплые вздохи и стоны, можно было бы подумать, что существо мертво, настолько неподвижным оно казалось.

- Не подходите ближе, сьера! Ну, вот вы увидели. Давайте подниматься обратно.

- Откуда он? – спросила я, не желая уходить, не разглядев все детали. – Кто он? Что он?

- Я не знаю! – почти визгливо отозвался сье Дорус. – Я и понятия не имею! Я просто тюремный комендант, а не специалист по такому… по таким… по вот этому вот, храни нас Высшие от этаких тварей…

- Кто это?!

- Не знаю! Их называют некрошами, сьера… Но я человек-то маленький, неграмотный, не знаю я ничего!

- Это не человек? – до меня подобное доходило с трудом.

- Сами же видите и слышите, – почти обиженно воскликнул Дорус, видимо, обида на свою горькую судьбу перекрыла в нём страх на то, что я наябедничаю регенту. – Мертвяк это самый натуральный! Ещё Его Величество Персон приказал стеречь, регент приходил как-то, глянул да ушёл и носа с тех пор не кажет, а я сторожи!

Для демонстрации он выхватил из кармана связку ключей, видимо, чтобы потрясти ею перед лицом для большей