Семь моих смертей - Ефимия Летова

- Простите, – глухо сказал Ривейн. – Моё замечание, вопрос были неуместными и жестокими. Но вы не выглядели тогда огорчённой произошедшим.

- Не давала воли чувствам. К тому же…

Я действительно задумалась. Кое-какие мысли имелись, хотя не все из них стоило высказывать вслух – например, о том, что нашему ребёнку просто не дадут родиться. Ривейн молчал, и было трудно понять, ждёт ли он продолжения фразы или разговор уже ему надоел, и теперь он обдумывает какие-то свои дела, политические или личные.

- Один из древних мудрецов говорил, что с появлением ребёнка женщине придётся смириться с тем, что часть её сердца будет отныне всегда гулять где-то вне её тела, – наконец, сказала я. – Не могу утверждать, что я в полной мере к этому готова.

Я-то знала, о чём говорю, пусть мальчишки и не были моими детьми… а впрочем, почему «не были»? Да, рожала их не я, но растила и пестовала – я, как умела, как могла, как чувствовала. И теперь моё сердце ощущалось щербатым, точно старая побитая кружка.

- Это в какой-то мере верно для всех видов привязанности, – сдержанно отозвался регент. Мне показалось, что он отнёсся к моему высказыванию в лучшем случае со снисходительным скепсисом, и не выдержала:

- Ваша мать о вас не заботилась?

- Откуда такие мысли? – Ривейн приподнял брови.

- Просто предположение. Расскажите о себе? Наверное, расти в большой семье было… весело.

Мне было трудно удерживать в голове и то, что я знала о нём, и то, что я должна была помнить о себе-Маране, единственной дочери довольно пожилых родителей. Казалось, что идёшь по пояс в воде в неизученной части побережья: так и норовишь споткнуться об острый камень.

- Мара… Вы позволите называть вас так?

- Лучше Ана.

Совсем не лучше... Скажите на милость, какой вежливый! «Вы позволите вас так называть? Вы позволите взять вас? У нас, простите, договорённость. Не позволите? Простите, мне плевать!»

- Ана. Что с вами происходит? – Ривейн чуть-чуть отодвинул тарелку. – Вы ведёте себя странно в последнее время. Бродите по замку и по саду в одиночестве, спустились в подземелья. Пришли ко мне в спальню...

Настучал-таки, постельничий слутов! Это, конечно, куда удивительнее встречи с умертвием в подземелье... впрочем, пока что о некроше разговора не было. Очевидно, что Далая, что тюремщик Дорус умели-таки держать язык за зубами.

- Пришли ко мне в спальню, – с задумчивым видом повторил регент, – и почему-то вышли, не разбудив…

- Уже не помню, зачем приходила, а значит, повод был незначительным. Я живой человек, – у меня внутри всё холодело от беспокойства и тревоги. Грубо, слишком грубо и наобум действую! – Вы знаете, Ривейн, последние события… ранение на охоте, потеря… потеря ребёнка, всё это повлияло на меня. Я вдруг осознала, как скоротечна бывает жизнь. И да, вы были правы: мне скучно. Кстати, как решился вопрос с дармаркским пленником?

- Вино проверили, всё чисто, пленник пока что остался там, куда вы его и поместили.

- За выпитое содрали три шкуры с поваров?

Ривейн посмотрел на меня в некотором недоумении, очевидно, этот вопрос вообще не приходил ему в голову.

- Если вы позволите, я бы хотела получить возможность участвовать в решении хотя бы самых маленьких вопросов. Мне действительно становится душно в собственной комнате.

- Душно?

- В переносном смысле. Тесно. Стены… давят.

- Вот как. Что ж. Если вас волнует толщина кошелька поваров…

- Волнует, – решительно сказала я. Против воли залюбовалась движениями его тонких и длинных пальцев, мнущих тонкую тканевую салфетку.

- Примерно через три недели в Гравуаре состоится Праздник всех душ, – неожиданно произнёс регент. – Может быть, вам было бы полезно развеяться.

- Да, – ответила я, опуская глаза и отчаянно надеясь, что на лице не видно эмоций. – Думаю, это было бы неплохо. Благодарю за приглашение, Ривейн.

Его имя мне сокращать не хотелось.

Слуги собрали грязную посуду, оставив на столе только кувшин с вином и два бокала: мой, пустой и чистый, и бокал Ривейна, который он покрутил в руках, поднёс ко рту, но глоток так и не сделал, задумавшись, вероятно, о превратностях перепадов женского настроения.

- Я… пойду? – неуверенно спросила я, тут же разозлилась: Марана бы так не сказала, сидела бы молча, гордо и неприступно, как ледяная скульптура. Ривейн и так уже что-то подозревает, осталось сложить два плюс два, и всё станет очевидно. А потом меня ждёт темница с мертвяками, а Арванда…

- Да, конечно, – отозвался Ривейн, сделал-таки глоток вина и встал. Подошёл ко мне, протянул руку, помогая подняться.

От него пахло вином, совсем чуть-чуть, кисловатый, но приятный запах.

Приятный, наверное, и на вкус…

«Шмара ты настоящая», – ругалась я на себя, но не сопротивлялась. Но и сопротивляться было особо нечему: мы просто постояли рядом, а потом Ривейн выпустил мою руку из своей. Впрочем, до моих апартаментов проводил, выглянувшие Фрея и Далая тут же испарились.

- Спокойной ночи, Ана.

- Спокойной ночи, Ривейн.

В мире Сумрачного квартала Гравуара царили разврат и похоть. Многие мои знакомые девки уже лет с пятнадцати знали мужчин, и не одного, и даже не десять, многие, ещё не вступив под покровительство одной из мамок Пегого, не стыдились и деньги брать, правда, и давали негусто – а чего платить, коли такого добра навалом. Не проходило и недели, как какую-нибудь гулящую сьеру находили с перерезанным от уха до уха горлом, а рядом скулящего пьяного вдрызг муженька, часом ранее стащившего свою зазнобу с чьих-то чужих колен. Но даже там, у нас, мужья и жёны ночами спали вместе.

Хорошо, что здесь иные порядки. Потому что в Сумрачном квартале не приняты браки по расчёту.

- Спокойной ночи, – повторила я, постаравшись добавить в голос умеренную щепотку скуки и раздражения. – Мне необходима помощь фрейлин, чтобы переодеться ко сну. Впрочем, конечно, вам мои фрейлины могут понадобиться тоже.

Слут подери мой язык.

Ривейн сощурил глаза.

- Я человек с военным прошлым, Ана. Предпочитаю раздеваться самостоятельно. Впрочем, если у вас ещё раз появится желание проявить инициативу…

- Не появится. Я имела в виду не помощь с одеждой. Может быть, сказка на ночь…

- Вы спрашивали о моей матери, – неожиданно сказал он. – Нет, она любила меня, разумеется. Но вместо