Анастасия - Лана Ланитова

Под барабанную дробь ведущий ввел в зал девушку. Как только мой взгляд ухватил её образ, я не поверил своим глазам. По ступеням постамента поднималась гимназистка, одетая в форменное платье с белым передником и милой пелериной. А её голова сияла огненной рыжиной. Густые волосы гимназистки были заплетены в косу.

– Итак, господа, в сегодняшнем аукционе на один короткий «тет-а-тет» принимает участие наша юная гимназистка. Её зовут мадемуазель Кора.

– Какая еще Кора? – прошептал я и перехватил остекленевший от ужаса Митькин взгляд. – Какая еще, твою мать, Кора? – вновь повторил я. – Это же Настя. Анастасия Ланская.

– Нет, – Митя решительно мотнул головой. – Этого не может быть. Это не графиня Ланская, это какая-то кокотка, переодетая в неё.

– Что ты несешь, Митя? – бормотал я. – Что ты несешь?

А дальше я помню всё смутно, помню только, что я раздавил пустой стеклянный фужер и порезал себе пальцы. Я перевязал их салфеткой, силясь остановить кровь. Но мне было не больно. Всё вокруг сделалось странным. Мне казалось, что я сплю, и мне снится ужасный кошмар. Пока мы перевязывали с Митей мою ладонь и пытались сбросить оковы этого странного сна, мадемуазель Кора довольно быстро обнажилась перед публикой. Когда я заглянул вновь на кроваво-красный подиум, то увидел, что конферансье аккуратно раскладывал снятые с гимназистки вещи. Он унёс из зала её камлотовое коричневое платье, передник, ботики, чулки, корсет и даже панталоны с рубашкой. Он снял с девушки всё, оставив ее под пологом собственных густых волос. Когда она расплела косу, я даже не увидел.

Вокруг нас ревела разнузданная толпа. Помимо восхищенных возгласов я слышал очень откровенные скабрезности, не оставляющие ровно никаких сомнений в том, что эти господа с рылами свиней, мечтают с ней сделать. Я слышал их крики и мечтал убить каждого. Помню, что я схватил со стола нож и, зарычав, предложил Мите перерезать всем горло.

Из оркестровой ямы вновь грянула вихлястая и фальшивая музыка. Помню, что меня стало немилосердно мутить. Кажется, меня даже вытошнило в ведерко из-подо льда. Я точно не помню. Я стал вдруг задыхаться и рвать на себе воротник. А мой бедный Митя, словно пони, тряс головой и повторял:

– Нет, это не она… Это не графиня Ланская.

– Но ты же видел ее профиль! – орал я, перекрикивая гул мужских голосов и гадкую музыку. – Она похожа на Клео де Мерод. Только у одной гимназистки в Москве такой божественный профиль. И потом гимназическая форма. Это её форма.

– Они все одинаковые, – не соглашался Митя.

– А барочек?! Это её барочек с цветами. Я хорошо запомнил его… У меня точная память на такие вещи. Я же художник!

– И все равно, это не НАСТЯ!

– Погоди-погоди, я не знаю, какими судьбами она очутилась в этом безумном вертепе, но ей наверняка сейчас чудовищно стыдно. Наверняка она страдает и плачет…

А далее, вопреки мои идеалистическим представлениям, произошла ужасающая по сути кульминация. Пока мы с Митей сходили с ума от наших сомнений и глупых рассуждений, пока перепирались и горячо спорили, пока я предлагал зарезать по очереди всех присутствующих, начиная с тапёра и ушлого ведущего, а потом и всю толпу безумствующих мерзавцев, озвучивающих свои похотливые желания, рыжая красавица распрямила плечи и откинула назад спуд золотых волос.

Теперь сомнений не осталось – это была Настя, графиня Анастасия Ланская. Когда я увидел её обнаженную с головы до пят, открытую и божественно прекрасную, я, как и прочие посетители вертепа, онемел от восхищения. Господа, я не стану описывать все её стати, пропорции и изгибы стройной и роскошной фигуры. Я твердо был уверен лишь в одном – передо мною стояла совершенная по красоте женщина. Если боги могли бы создать на земле саму Афродиту, то она и была бы точной копией рыжеволосой Анастасии Ланской.

А зал, заполненный пьяными образинами, на мгновение тоже онемел. Эта сцена напомнила мне явление Фрины перед изумленными членами Ареопага. Я смотрел и смотрел на обнаженную Настю, не в силах оторвать от неё восхищенного взгляда. Много раз позднее, философствуя на тему первостепенности внешней или внутренней красоты, я не раз отмечал, что мы, мужчины, к сожалению, устроены так, что визуальный образ у нас чаще побеждает над душевными качествами женщины. И уж если красавица оказалась глупа, то мы гораздо быстрее простим ей всякое невежество, нежели той, что дурна внешне.

Но я отвлекся.

А далее публика вновь оживилась, ибо некто из передней ложи вдруг выкрикнул цену за Настю. Другой посетитель, увеличил её, третий, перебив двух первых, назначил новую… Я задыхался от возмущения, а Митя был бледен, словно полотно.

Ушлый ведущий умело вёл аукцион. Кто-то предлагал за Настю совсем баснословные деньги. Таких денег не было даже у меня. Я вздрагивал от каждого нового крика с обозначенной суммой. Я бесновался в бессилии, пытаясь заткнуть уши, но упрямый голос вертлявого ведущего оказывался громче, чем мне бы хотелось. Митя стоял рядом со мной и дергал меня за полу смокинга.

– Джордж, давай уйдем отсюда, – тихо просил он.

– Подожди… Подожди, сейчас мы посмотрим, чем всё это закончится.

И вот, наконец, прозвучал сакраментальный приговор. Он прозвучал, словно гром:

– Продано!

Гулко, словно гигантский колокол, прозвучал для меня удар гонга. Я вздрогнул и крикнул:

– Нет!

Я посмотрел вниз и увидел, как безобразный толстяк, взяв Настю за тонкую руку, вёл её в отдельный кабинет. А подлый ведущий сопровождал эту процессию своими гнусными комментариями:

– Итак, господа, «Тет-а-тет» с мадемуазель Корой на сегодня продан. И наша нежная гимназистка останется с господином, заплатившим больше других, на целый час. Кора пробудет с нашим победителем в обнаженном виде.

– А еще? – кто-то гнусил рядом.

– Когда будет следующий аукцион с Корой?

– Когда? Когда? – неслось со всех сторон.

– О новом аукционе мы сообщим вам отдельно, – выкрикивал ведущий. – Господа, господа, разойдитесь. Имейте терпение. Мы оповестим вас новыми афишами. У нас есть в наличии и прочие юные дебютантки.

– Нам нужна только Кора! – визжал кто-то в зале.

– Как ты думаешь, он за этот час успеет её…

– Что?! – крикнул я.

– Он надругается над ней? – Митя едва шевелил бледными губами.

– ЗАМОЛЧИ! – кричал я. – ЗАМОЛЧИ!!! Не смей! Не трогайте её!

Я сам не заметил, как выбежал из ложи в коридор, а после, перескочив прыжками пару лестничных пролётов, оказался в самом низу, на сцене. В моих руках, кажется, был зажат столовый нож.

– Нет! – кричал я в истерике. – Отпустите её, черти! Отпустите сейчас же, или я перережу вам гнилые глотки!

Митя пытался меня удержать, но тщетно. Наставив нож,