Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

которых можно назвать «чувствительными», конечно, был бы не полным без великого женевца; его русский путешественник уже не мог увидеть, но ассоциативно он постоянно присутствовал в его мыслях и чувствах, – Ж. Ж. Руссо (Rousseau, 1712–1778). Интересно, что размышления об этом художнике возникают в полемическом дискурсе. В апрельской книжке шестой части «Московского журнала» (1792) помещено описание Веве, – местечка вблизи Женевы, известного в связи с местопребыванием в нем Юлии и Сен-Пре, героев романа «Юлия, или Новая Элоиза». Карамзин гуляет по живописным местам с книгой в руках и дает фрагмент из письма Сен-Пре в своем переводе. По его мнению, «на французском языке никто не описывал любви такими яркими, живыми красками, какими она в Элоизе описана» (150). Тот, кто может глубоко и правдиво описать чувство любви, должен сам пройти через все радости и страдания страсти, которые способен испытать только человек с нежным сердцем и ранимой душой.

Однако эта характеристика безусловной «чувствительности» автора «Юлии, или Новой Элоизы», дополняется размышлением об «Исповеди» и характеристики нравственного лица ее создателя. В этом же номере журнала фактически сразу после репрезентации Руссо в «Письмах путешественника» речь о писателе заходит в четвертом фрагменте «Разных отрывков. (Из записок одного молодого россиянина)». В нем возникает спор: один из собеседников признается, что очень любил роман Руссо, «влюблен был в Элоизу»; но Confessions (т. е. «Исповедь») «прохладили жар» его, и он «перестал почитать Руссо». Другой участник диалога – его позицию и выражает сам Карамзин, – утверждает противоположное: «А я <…>, прочитав Confessions, полюбил Руссо более, чем когда-нибудь» (VI, 67). Полемика возникла из-за откровенного описания некоторых неблаговидных поступков и помыслов, о которых честно решился рассказать автор «Исповеди». «Кто многоразличными опытами уверился, что человек всегда человек; что мы имеем только понятие о совершенстве, и остаемся всегда несовершенными, – в глазах того наитрогательнейшая любезность в человеке есть мужественная, благородная искренность, с котрой говорит он: я слаб! (то есть я человек!) Но кто имеет надутые понятия о добродетели, о мудрости человеческой, тот обыкновенно презирает сего искреннего мужа» (VI, 67–68).

Таким образом, переводные материалы о «чувствительных» авторах дополняются оригинальными комментариями, размышлениями, личными впечатлениями Карамзина. На страницах «Московского журнала» возникают разные портреты европейских поэтов, писателей, философов, которых сближает способность глубоко чувствовать, откликаться на чувства других, отражать эту рефлексию в литературе и, тем самым, способствовать правдивому изображению человека.

Глава 8. Театральные рецензии: о парижских спектаклях «из первых рук» (отзывы Карамзина и переводы)

Важное место в переводческом дискурсе «Московского журнала» заняли театральные рецензии, которые явились как бы продолжением его раздумий о драматических переводах и его собственном драматическом опыте. Карамзин ввел своего рода рубрику «Парижские спектакли», в которой помещал переводные рецензии. Взятые в совокупности с оригинальными рецензиями Карамзина о спектаклях («Московский театр») они образуют театральный раздел, который содержит теорию драмы Карамзина, включает описание конкретных спектаклей, позволяющее восстановить репертуар театров, а также позволяет увидеть основные черты жанра театральной рецензии, сформированной в процессе журналистской деятельности Карамзина. Взгляды Карамзина на театр были обобщением живой практики сцены. Начинающий литератор имел возможность познакомиться с лучшими театрами Парижа во время своего пребывания во Франции весной и летом 1790 г.

В «Письмах русского путешественника» много места отведено размышлениям о французской трагедии и комедии, их сравнению с немецкой драматургией, описанию ведущих парижских театров, сведениям об известных актерах[216]. Карамзин поместил в разделах «Московский театр» и «Парижские спектакли» девять оригинальных и семь переводных статей, непосредственным источником которых послужил театральный отдел старейшего французского журнала умеренно-просветительского направления «Mercure de France» (рубрика «Spectacles»)[217]. Эстетическая платформа этого литературно-критического издания, выходившего в 1790–1792 гг. под редакцией Ж. Ф. Лагарпа, Ж. Ф. Мармонтеля, С. Р. Н. Шамфора, уже существенно отходила от ортодоксального классицизма.

В оригинальных и переводных статьях в одинаковой мере оформлялась структура театральной рецензии, ее двухчастное построение. Вначале давался анализ драматургического материала. При этом общая характеристика идейно-эстетической позиции автора обсуждаемой пьесы сопровождалась, как правило, подробным пересказом ее содержания или изложением главной коллизии, отмечались достоинства или недостатки произведения. Вторая часть, по объему значительно меньшая, была посвящена сценическому воплощению, актерской игре и актерским индивидуальностям.

Переводные и оригинальные рецензии были схожи не только по форме, но и по способу трактовки многих драматургических проблем. Автором большинства переводных статей был Никола Этьен Фрамери (Framery, 1745–1810)[218], французский композитор и литератор, способствующий развитию лирического театра и положивший в основу своей критики эмоциональный принцип оценки. Карамзин помещал информацию о постановках «Большой оперы» («Le Grand Opéra»), «Национального театра» («Le Théâtre National»), как в то время называлась «Comédie Française», «Итальянского театра» («Le Théâtre Italien») и менее значительных – театра «Пале Рояль» («Palais Royal») и «Театра графа Прованского («Théâtre du Monsieur»).

Переводные статьи имели подзаголовки, указывающие на даты постановок рассматриваемых пьес: «Парижские спектакли, от июня до половины августа прошедшего года» (I, 207–223), «Парижские спектакли. От августа до конца 1790 года» (II, 65–77; 315–319), «Парижские спектакли, или О новых драматических пиесах, представленных на парижских театрах в нынешнем году» (III, 326–333; IV, 342–354), «Парижские спектакли. (В конце 1791 года)» (V, 397–401), «Парижские спектакли в 1792 году» (VI, 208–212).

При этом Карамзин проявлял большую свободу в отборе рецензий и часто контаминировал отдельные их куски, делая большие купюры и выделяя наиболее в них важное, с собственной точки зрения. Он нигде не акцентировал специально тезиса о нравственном значении театра, потому что воспитательная сила изящных искусств осуществлялась, по его мнению, через влияние «на душу», т.е. эмоции. «Слезы зрителей» – высшая похвала драматическому автору. Поэтому классическая трагедия, измельченная эпигонами XVIII века, его совсем не привлекала. Этим объясняется полное равнодушие Карамзина к русской национальной традиции, представленной в основном классическими высоким и низким жанрами. Без внимания он оставил весь трагедийный репертуар Московского театра за 1789– 1792 гг.: пьесы Сумарокова, Княжнина, Николева, а также Вольтера. Исключение составила его рецензия на русское подражание «Сиду» Корнеля – пьесы, отличающейся глубоким психологизмом.

Просмотр всех номеров «Mercure de France» за три года (с 1789 по 1792 гг.) подтверждает эту избирательность Карамзина: он последовательно исключал анализ трагедии классицизма во всех ее разновидностях – классической, просветительской и революционной. Так он проигнорировал рецензии на постановку «Гофолии» («Athalie») Расина, «Брута» («Brutus») Вольтера, «Макбета» («Macbeth») Дюсиса, «Евгении» («Eugénie») и «Жана Каласа» («Jean Calas») M. Ж. Шенье, «Виржинии» («Virginie») Лагарпа.

Эта позиция Карамзина недвусмысленно выражена и в «Письмах русского путешественника». «Я и теперь не переменил мнения своего о Французской Мельпомене, – заявлял Карамзин (Париж, Апреля