Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

«Жизнь Клопштока». В ней рассказывалась история формирования творческой личности одного из самых выдающихся немецких поэтов XVIII в. Фридрихе Готлибе Клопштоке (Klopstock, 1724–1803). Карамзин относился с большим уважением к этому европейскому авторитету. «Письма русского путешественника» пестрят упоминаниями его имени и произведений.

Интересен обмен репликами между Карамзиным и Гердером при их личной встрече в Веймаре 20 июля 1780 г. На вопрос о том, кого из немецких поэтов он предпочитает, Карамзин ответил, «запинаясь», что Клопштока он почитает «самым выспренним из Певцов Германских» (72). Характерно при этом замечание «запинаясь», то есть, он не сказал, что любит, восхищается этим автором, но не без сомнений отметил его «выспренность». Показателен и ответ немецкого философа: «И справедливо, сказал Гердер: только его читают менее, нежели других, и я знаю многих, которые на десятой песни остановились с тем, чтоб уже никогда не приниматься за эту славную поэму» (72–73). Похвала Гердера, имевшего в виду «Мессиаду», выглядит достаточно двусмысленной, тем более, что он сразу же начинает хвалить Виланда и особенно Гëте. Карамзин отказывается при этом от всяких комментариев, как бы соглашаясь с ним. В нескольких случаях имя Клопштока сопровождается величественным эпитетом «бессмертный» (106, 118). Для снижения этого нечеловеческого величия (обычно поэтов причисляют к сонму бессмертных после смерти) Карамзин приводит разные истории из жизни Клопштока.

В переводном очерке подчеркиваются человеческие качества немецкого поэта, при этом особое место отводится любви. Первая возлюбленная – Фанни, которой поэт отдал все свое сердце, открытое, новое сердце», – вдохновила его на создание од и элегий, способных «восхищать всякую чувствительную душу» (VI, 84–85). Однако «нечувствительная» девушка не ответила взаимностью. И только спустя несколько лет страданий он обрел счастье, личное и семейное, связав себя узами супружества, к которому он очень стремился, с Метой.

Рассказывается в статье и о его поиске своего пути в искусстве. Клопшток сразу стремился писать эпические произведения в духе Гомера и Вергилия, но неразвитость немецкого языка препятствовала этому. Поэтому ему пришлось параллельно работать над усовершенствованием языка, чтобы добиться гармонии звучания гекзаметров: «Поэт удивительным образом усовершенствовал язык. Иногда отрывистые, чувствительные тоны выражают действительный ход страсти; длинные периоды его исполнены тончайших оттенок; иногда встречаются составные слова, которые до того времени никому на мысль не приходили, и которых соединение толь естественно; прилагательные имена превращаются в существительные, и существительные в прилагательные <…>» (VI, 96).

И все-таки главная мысль в рассказе о «Жизни» этого поэта состояла в том, что его поэзия находила широкий отклик в читателях: «Клопштокова слава, гремевшая в Швейцарии более, нежели где-нибудь <…> во многих возбудила там желание видеть его» (VI, 89). А в «Письмах путешественника», опубликованных также в «Московском журнале», приводился яркий пример «всенародной» любви к Клопштоку. Иоганнес Тоблер (1732–1808) – архидиакон и каноник в Цюрихе, рассказал Карамзину о том, что тот в молодости был естественным и простым в общении: «Божественный певец Мессиады разливал радость вокруг себя». Однажды, из отдаленного кантона пришли две пастушки, чтобы его увидеть, и рассказали ему, что с одинаковым восхищением читают «Клариссу» Ричардсона и «Мессиаду». «Друзья мои, – восклицает Карамзин, – что в эту райскую минуту чувствовало сердце Песнопевца!» (118).

В подтверждение того, что Клопшток не всегда является величественным и велеречивым, Карамзин цитирует удачные, необычные для его поэтики выражения поэта. Во вставном письме своего приятеля Годфрида Беккера из Лозаны, обозначаемого инициалом «Б», тот при встрече в Цюрихе с понравившейся девушкой, которая забыла о знакомстве с ним, уточняет через реминисценцию свое психологическое состояние: «Я весь затрепетал – затрепетал вслух, как говорит Клопшток» (177).

Другие психологические черты чувствительного автора подмечены в Геснере. Этот писатель был Карамзину, пожалуй, ближе всех из трех выбранных им из «Charakteristik deutscher Dichter» авторов. Именно с перевода его идиллии и началась переводческая деятельность совсем еще юного Карамзина. Статья, посвященная этому швейцарскому поэту и опубликованная в июньской книжке, называлась «Соломон Геснер», т. е полное имя в заголовке говорит о своего рода интимном отношении к нему переводчика. Вместе с тем в центре – не «жизнь», а характеристика личности и творчества. В статье подчеркивалась связь поэзии Геснера с природой Швейцарии и ее жителей: «Простота швейцарских нравов и великолепный вид Натуры вокруг Цириха, трогали чувствительную Геснерову душу, возбуждали его к песнопению, и муза его открыла себе новый, цветами украшенный путь в полях вдохновения» (VI, 287).

Именно в подражании природе он черпал особенности своей поэтической манеры: «… великий дух Геснеров одушевил цветущие луга, и всю Аркадию населил любезнейшими существами. Какая тонкость, какая живость, в малейших оттенках картин его! Природа улыбается под живительною кистию, подобно как в лучах утренней дали» (VI, 287).

Аналогичная характеристика Геснера дается и в «Письмах русского путешественника». В отличие от Клопшока, он называется не «бессмертным», а «нежным» (106), «нежным певцом» Швейцарии (101). В Цюрихе, любуясь озером, Карамзин одновременно вспоминает обоих поэтов, по сходству и контрасту: «нежный Геснер» рвал на его берегах «цветы для украшения пастухов и пастушек своих», а «душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству» (106). В другой ситуации он вновь в одном ряду называет двух поэтов, объединенных нравственной идеей своего творчества. Цюрихские «хозяйки» любят читать вместе «Геснера, Клопштока, Томсона и других Писателей и Поэтов, которые не приводят целомудрие в краску» (120).

О достоинствах поэзии Геснера Карамзин беседует с Рамлером, немецким переводчиком римских поэтов. Считая идиллии Геснера недостаточно совершенными, он начал их перекладывать в гекзаметры, то есть приближать к высокой поэзии Клопштока. Однако Карамзин приводит мнение некоторых критиков, которые недовольны этим трудом: «Легкость и простота Геснерова языка, говорят они, пропадает в экзаметрах» (44). По-видимому, Карамзин разделял это мнение: «К тому же в Идиллиях Швейцарского Теокрита есть какая-то гармония, которая не уступает гармонии стихов» (44).

Последняя статья, посвященная третьему, наиболее проблемному с точки зрения отношения к нему Карамзина, автору, отличалась особенной сдержанностью и строгостью. Она называлась соответственно «Виланд», то есть несколько отстраненно: без имени (как в случае с Геснером) и без претензий на жизнеописание (как в очерке о Клопштоке). Карамзин, несомненно, ценил Виланда как переводчика Шекспира, издателя одного из лучших немецких журналов – «Der Neue Teutsche Merkur», из которого он активно черпал материал для своих изданий. Однако Виланд очень недоброжелательно и высокомерно принял молодого путешественника в Веймаре, о чем тот правдиво написал. Из диалога, приведенного в «Письмах русского путешественника», Виланд предстает холодным, недоверчивым, даже подозрительным, не желающим быть откровенным с незнакомым человеком. Главное желание Карамзина во время их встречи – не только поговорить с «Поэтом»