Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

занимательные для разума и сердца». Еще более интересными представлялись «взоры во внутренность сердца человеческого, которых бы не постыдился никакой Монтань, никакой серценаблюдатель по профессии», несмотня на то, что героем является «простой поселянин» (II, 85). В немецкой рецензии отмечалось, что «признания главного героя писаны совсем не таким тоном, как признания славного женевца», т.е. Ж. Ж. Руссо. Не делая выводов о том, какая повествовательная манера, с его точки зрения, предпочтительнее, он приводил в качестве примера большой фрагмент из произведения, точно воспроизведенный в русском переводе (II, 91–95).

Еще одну рецензию Карамзин перевел, по его собственному признанию, с «некоторыми переменами», из другого немецкого критико-библиографического органа – «Allgemeine Litteratur-Zeitung» (Jena, 1785–1848). Направление этого издания определялось учением и нравственными требованиями И. Канта[211]. Его внимание привлек обстоятельный анализ сочинения французского археолога и лингвиста, члена французской Академии надписей и изящной словесности, основоположника жанра «археологического романа», Жана Жака Бартелеми (Barthélemy, 1716–1796).

О «Путешествии молодого Анахарсииа по Греции в середине четвертого века до нашей эры» («Voyage du jeune Anacharsis en Grèce dans le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire»), русский путешественник узнал в Германии от лейпцигского профессора Бека. Это знаменитое произведение, отразившее слияние научных, эстетических и общественных интересов накануне французской революции, взвало критику «одного из первых знатоков греческой литературы и древностей», Х. Г. Гейне (Heyne), которая была опубликована в «Göttingischem Magazin der Wissenschaft und Litteratur». Статья, переведенная Карамзиным, представляла собою подробный пересказ содержания книги, редким достоинством которой было признано умение автора «соединять строгую историческую истину с приятностию предложения» (III, 17). «Анахарсис» явился романом нового типа, сочетавшего традиции философского и бытового повествования[212].

Исключительно актуальными были выдвинутые в произведении (а также затронутые в рецензии) проблемы веротерпимости и формы общественного устройства. Для Карамзина, стремящегося в этот период постичь своеобразие античной культуры, были крайне интересны запечатленные французским писателем «достопамятности древней Греции, ее политическое и воинское состояние, разные народы и города, литература, нравы, добродетели и пороки». Свое представление об этой стране как общественном и эстетическом идеале он выразил позднее в своеобразной поэме в прозе «Афинская жизнь», опубликованном в 1795 г.[213]. Отразившийся в статье двойной принцип подхода к историческому материалу, – принцип, соединяющий просветительские и преромантические тенденции, был свойствен в это время и самому Карамзину[214].

В этом своеобразном критико-библиографическом отделе журнала, сформированном благодаря переводным материалам, немаловажное значение приобрела переведенная из «Mercure de France» рецензия Себастьяна Роха Никола де Шамфора (Chamfort, 1741–1794). Описание «Путешествия г. Вальяна во внутренность Африки <…>» («Voyage de Mr le Vaillant dans l’intérieur de l’Afrique par le cap de Bonne Espéeance») было интересным по выраженным в ней взглядам на природу человека (I, 101–135).

Любопытно двойственное описание одного и того же явления, представленного вначале в «Московском журнале», а затем в «Письмах русского путешественника». Франсуа Вайан (Vaillant, 1753– 1824) прославился своим путешествием, во время которого он проник вглубь Африки дальше, чем кто-либо ранее до него. Во время своего пребывания в Париже в июне 1790 года, Карамзин, с его слов, нанес визит к Вайяну, которого не застал дома и ограничился беседой с его женой. В это время все читали и обсуждали «описание его романического странствия, в котором Автор изображает себя маленьким Тезеем, сражается с чудовищами и стреляет слонов как зайцев» (298). Любезничая с женой путешественника, Карамзин ведет себя как галантный светский человек и выражает свое удивление тому, что ее муж мог надолго покинуть «милое семейство» и ее саму. Он не дает характеристики ни путешествия, ни книги о нем, ограничиваясь ироничным упоминанием о романтичной влюбленности Вайана в некую туземку, за которой «он гоняется» как «Аполлон за Дафною». Единственная серьезная деталь, которую он сообщает читателям, касается общего взгяда Вайяна на человека: «Желая быть вторым Руссо, он ужасным образом бранит Просвещение, хвалит диких» (298). Этот отзыв был опубликован уже значительно позже[215].

Переведенная Каразиным рецензия Шамфора, известного литератора, помещенная в «Московском журнале», отличалась серьезностью. В 1790–1791 гг. он был секретарём якобинского клуба, дружил с Мирабо, писал для него тексты публичных выступлений. Мастер жанра афоризмов, Шамфор, в отличие от Ларошфуко и Лабрюйера полагал, что человек изменяется под влиянием общественного строя, при котором живет.

Шамфор оценил книгу Вайана достаточно высоко: «<…> везде виден вкус, везде видно искусство»; автор «умеет писать, оживлять, разнообразить свои картины, и занимает то разум, то чувство, то воображение» (I, 102–103). Оказывается, он сам сравнил себя с Тезеем, когда ему посчастливилось убить тигра «ужасной величины» (I, 104–105).

Вслед за Вайяном Шамфор, изображает аборигеров с руссоистских позиций. Описание людей, находящихся на первобытной ступени развития, полемически направлено против тех философов, которые представляли натуру человеческую «злою и не могущею никогда перемениться». Заслугой автора рецензент считал изображение готтентотов «не так как скотов гнусных и отвратительных, но как людей простых, грубых, добрых и чувствительных» (I, 109).

Это человеколюбие, по-видимому, было одинаково «приятно» просветителю Шамфору и сентименталисту Карамзину. «Простым и невинным», близким к природе аборигенам противопоставлены были в сочинении цивилизованные белые пришельцы, «ужасные тиранства» которых вызывали «праведное омерзение к их жестокостям». Хотя «сильное отвращение от белых, и вообще от гражданского просвещения» показалось французскому рецензенту (как, по-видимому, и Карамзину) «немного странным», он посчитал его следствием «сильной ненависти к порокам, делающим человека злополучным в общественном порядке» (I, 111–112).

«Везде, – утверждал сочинитель, – где Дикие отделены от Белых и живут врозь, нравы их кротки; но переменяются и портятся по мере их приближения к оным. Редко бывает, чтобы Готтентоты, живущие с Белыми, не делались чудовищами» (I, 112).

Так, в связи с обсуждение книжной новинки, ставились принципиальные философско-этические вопросы эпохи: прямо говорилось о зависимости характера от обстоятельств и исконно «доброй» природе человека. Акцент при этом делался на узловых моментах методологической основы, общей для просветителей и сентименталистов.

Вместе с тем необходимо остановиться на переводных статьях, репрезентирующих образ «чувствительного» автора, то есть автора, не подчиняющегося классицистическому канону.

Глава 7. Портреты «чувствительных авторов» (Виланд, Геснер, Клопшток и другие)

Переводные «портреты» Виланда, Геснера и Клопштока были взяты из немецкой книги Л. Мейстера (Meister, 1741–1811) «Характеристика немецких писателей» («Charakteristik deutscher Dichter»). Интересно, что в отдельности каждый из выбранных персонажей не вполне удовлетворял требованиям «идеального» образа. Однако всем им были присущи отдельные черты, свойственные чувствительному человеку и автору. И в совокупности все три характеристики содержали необходимый «набор» черт.

Первая из опубликованных (в апрельской книжке шестой части журнала за 1792 год) статей называлась