Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

досуг есть внешняя возможность произвольной, самоизбранной, и следственно благороднейшей деятельности» (VI, 168). Досуг необходим не только для личности, но и для общественного служения. Гарве приводит убедительные тому аргументы: «Спокойная деятельность есть уже сама по себе прекрасное свойство. Деятельность по собственному избранию есть второе великое преимущество. Когда же беспрестанно обращена будет к общеполезной цели, тогда может она высоко вознести человека и быть для света весьма полезною» (VI, 170–171).

Общение с природой и занятия наукой, по Гарве, – наилучшие способы раскрытия личности. Природе он посвятил настоящий панегирик, ибо она «представляет глазам человека внешние образы и видимые перемены вещей»; «богата <…> духовною пищею <…> для того, кто или умеет наблюдать ее сокровенную деятельность, или посредством чувствований, ею возбуждаемых, возносится до высочайших умозрений!» (VI, 167–176). Природа – вечная, безмолвная свидетельница истории и бесконечной смены поколений. Эта тема нашла отражение и в творчестве Карамзина, который даже привел в примечании сходное по мыслям место из своего оригинального произведения 1789 г.

«Переводя сие место, – писал Карамзин, – я вспомнил, что в Прогулке моей, напечатанной года за четыре перед сим в Детском чтении, сказано нечто подобное, и сказано по собственному моему чувству. Из любопытства заглянул я в сей том Чтения и нашел следующее: «Великолепное светило! Сколько веков освещаешь ты мир наш! Сколько тысячелетий питаешь его животворными своими излияниями!… Быв свидетелем тысячи перемен на земле нашей, ты ни в чем не переменилось. В сей день, в сей час, за пять или за шесть тысяч лет перед сим, какой-нибудь мудрец, которого память загладилась уже в летописях наших, преклонив колена, со благоговением восклицал к тебе: Солнце величественное! Ты сокрываешься от нас, свершив дневной путь свой, но завтра паки явишься на горизонте возвещать славу творца нашего»[199].

Отдельные, близкие Карамзину идеи, встречаются и в переводах из «Светского философа» Энгеля. Иоганн Якоб Энгель (Engel, 1741–1802), профессор философии и изящных наук, впоследствии директор берлинского театра, был другом Гарве и принадлежал по своим воззрениям также к деятелям Просвещения. Наиболее известной была составленная Энгелем книга «Der Philosoph für die Welt» (1775–1777), в написании которой приняли участие И. А. Эберхард, М. Мендельсон, Д. Фридлендер и Х. Гарве. Это было собрание своего рода философских эссе, представленных в форме небольших рассказов, диалогов, аллегорий и рассуждений.

В «Московском журнале» Карамзин поместил четыре фрагмента из сборника Энгеля: «Бель к Шафтсбури. – Шафтсбури к Белю», «Гилас и Филоноус», «Галилеево сновидение» и «Богини». Наиболее интересна с точки зрения обсуждаемых проблем мнимая переписка Бейля и Шефтсбери, сочиненная на самом деле философом-идеалистом Иоганном Августом Эберхардом (Eberhard, 1739–1809)[200]. Бейль тщетно бьется над основными вопросами гносеологии, живо волновавшими самого Карамзина: «Отчего происходит зло в мире? Какая есть невидимая и непонятная связь между телом и душою? Какие суть всеобщие законы телесного мира, и какое отношение имеют они с происшествиями?» (III, 150–155).

Известно страстное желание юного Карамзина проникнуть в тайну соотнесенности духовного и телесного начал в человеке, узнать, какова субстанциональная организация «души». В письмах к Лафатеру почти в тех же выражениях, что впоследствии употреблял в переводах, он спрашивал: «Каким образом душа наша соединена с телом, тогда как они из совершенно различных стихий? <…> Каким способом душа действует на тело, посредственно или непосредственно?»[201]

«Южный маг» не смог дать прямого ответа и ограничился замечаниями о конечной мудрости бытия. Подобно Лафатеру, Шефтсбери в ответном послании разрешает сомнения Бейля с позиций философского оптимизма: «Я <…> верю, что все в царстве его (бога. – О. К.) должно быть благо, и почитаю все злое за один призрак, который исчезнет тогда, когда обозрим весь план его правления» (III, 156). Следующий отрывок из «Светского философа» – «Гилас и Филоноус», посвященный доказательству нематериального происхождения души (в оригинале – «ein Gespräch über die Immaterialität der Seele»), служил логическим дополнением к предыдущему (VII, 321–328).

К представителям «практической философии», решавшей в совокупности вопросы морали, эстетики и психологии, принадлежал и Карл Филип Мориц, творчество которого широко освещалось на страницах журнала Карамзина. Характеризуя Морица в «Письмах русского путешественника» как «Автора, Философа, Педагога, Психолога», он восторженно отозвался о его романе «Антон Райзер» («Anton Reiser», 1785–1790). Эту «весьма любопытную психологическую книгу», в которой Мориц описал «собственныя свои приключения, мысли, чувства и развитие душевных своих способностей», Карамзин наряду с «Исповедью» Руссо и «Историей моей молодости» Штиллинга предпочитал «всем систематическим Психологиям в мире» (45–46).

Мориц сыграл видную роль в разработке теоретико-познавательных проблем сенсуализма и экспериментальной психологии[202]. Издаваемый им журнал «Magazin zur Erfahrungsseelenkunde» (1783– 1798), две статьи[203] из которого (по-видимому, в переводе А. А. Петрова[204]) Карамзин напечатал в своем журнале, удостоился его самой лестной оценки. Он сообщил, что в «Психологическом магазине» «помещаются описания разных случаев в человеческой жизни, достойных примечания или удивительных, и все, что относится к интересному знанию человека, и что может нам более объяснить самих себя, нашу душу, наше сердце» (I, 194). Карамзин объявил также о выходе в свет двух книг Морица. Одна из них – «Reisen eines Deutschen in Italien» (отрывок из которой он перевел для «Московского журнала»), – написана, по его мнению, «прекраснейшим слогом» (VII, 104).

Рецензия на другое сочинение – «Учение о богах, или Мифологические сказания древних» (Götterlehre, oder Mythologische Dichtungen der Alten, 1791), – является свидетельством тонкого чутья Карамзина, увидевшего в авторе «философический дух», ищущий «во всем новых путей» (II, 326). Друг Гëте и участник движения «Sturm und Drang», Мориц сделал крупный вклад в науку об эстетике, способствовав ее освобождению от вольфовского рационализма[205]. «Учение о богах», в котором он рассматривал мифологические вымыслы как «язык фантазии», в отличие от аллегорического их истолкования классицистами, долгое время сохраняло значение учебника[206].

Карамзин очень точно перевел его первую главу «Взгляд на мифологические сочинения» («Gesichtspunkte für die mythologischen Dichtungen»), в которой излагалась методология автора. Мориц, преодолевая гносеологический и этический рационализм немецкого Просвещения, видел в искусстве не только средство абстрактной морализирующей дидактики. «Прекрасная поэма, – утверждал он, – изображает в большом или малом пространстве своем отношения вещей, жизнь и судьбу человеков, <…> но всë сие подчинено пиитическим красотам и не есть главная цель поэзии: ибо оттого она и лучше всего учит, что учение не есть мета еë, и что оно, будучи подчинено изящному, делается прелестно и привлекательно» (VI, 282). Тем самым Мориц подчеркивал специфику средств, которыми искусство осуществляет этическое действие.

Еще более последовательно своеобразие эстетического предмета выявлялось в переводной с немецкого статье «Аполлон.