Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

своего положения и предстает как обычный юноша. Здесь много деталей и оттенков проявления взаимного чувства влюбленности, его развития и нарастания. Далее Карамзин пропускает свадьбу между влюбленными, проведенную по специальному «обряду гандхарвов» (т.е. брак по взаимной любви, но без согласия родителей, который признавался в Индии законной, хотя и предварительной формой брака).

Второй фрагмент посвящен самому драматическому моменту. Саконтала, ожидающая ребенка, должна ехать к мужу, но душа ее полна тревожными предчувствиями. Канна, ее приемный отец, также страдает от грустных мыслей и скорбных переживаний в связи с неизбежной разлукой. Он облекает свою грусть в образные выражения: «Саконтала нынче должна быть отправлена, я хочу сего – но какая скорбь уязвляет душу мою? Слезная река, которую рассудок удерживает и вспять обращает, отнимает у меня язык и помрачает взор мой» (VI, 309).

Карамзин обрывает фрагмент на этих неясных предчувствиях горя и страданий, но сами страдания не изображает. Можно говорить об открытом финале сцен. В целом Карамзин опускает фрагменты рациональные, если можно так выразиться, репрезентирующие определенные и однозначные ситуации: новую встречу Саконталы и Душманты в его дворце, отчаяние молодой женщины, которую отвергает не узнавший ее муж, ее смерть и воссоединение любящих в ином мире. Для своего перевода он отбирает сцены, которые отличаются повышенной эмоциональностью, текучими психологическими состояниями, обрастающими обилием ассоциаций. Встреча, обмен взглядами, первые слова влюбленных, оттенки сомнения и радости, а затем все нарастающее предощущение несчастья. П. А. Гринцер, проделавший серьезную работу по сравнению русского варианта «Саконталы» с санскритским текстом, английским, а затем немецким переводом, удачно назвал эти сцены «лирической квинтэссенцией драмы»[189].

При сопоставлении «Саконталы» и «Бедной Лизы» исследователь обнаружил «любовный комплекс» мотивов, который, по мнению В. Н. Топорова, свойствен художественной прозе самого Карамзина[190]. Несомненно, именно отбор наиболее лиричных, суггестивно выразительных сцен позволил Карамзину говорить о чувствительности древнеиндийского автора. Некоторые поэтические приемы в «Саконтале» и «Бедной Лизе», безусловно, совпадают. К ним относится соотнесение внутреннего мира героини с состоянием природы, флоры и фауны. Сравните слова Приямвады, подруги героини, описывающей реакцию окружающего мира на ее грусть:

«Не ты одна печалишься. Смотри, как сетует роща в минуту разлуки! Антелопа (sic!) перестала есть на лугу зеленом, павлин уже не прыгает по мураве цветущей; лесные растения преклоняют к земле бледные свои листочки; исчезла сила, исчезла красота их!» (VI, 313).

Необходимо также учесть наблюдения П. А. Гринцера, касающиеся добавочных (по сравнению) с немецким оригиналом эмоциональных эпитетов. Так, эпитет «нежный» встречается в переводном тексте «Саконталы» 13 раз, «прекрасный» – более 10 раз, а «милый» побивает при этом все «рекорды», так как употребляется 23 раза. Действительно, Карамзин часто заменяет этими излюбленными словами близкие по смыслу синонимы, делая это как сознательно (в силу неразработанности лексического состава русского языка) так и бессознательно. Точно так же он поступал и при переводе «нравоучительных сказок» Жанлис, Мармонтеля и других авторов.

Таким образом «Саконтала» в переводе Карамзина подвергается «сентиментализации» (если можно употребить этот термин), что выражается в активном использовании сентименталистской лексики, стилистики, синтаксиса. Но это только один аспект. Второй связан с особым стилистическим кодом произведения, который включает его в круг исключительных переводов Карамзина наряду с «Сельмскими песнями» и «Картоном» Оссиана и отрывками из Стерна. Их Карамзин переводил с английского оригинала (что является большой редкостью в его переводческой практике), стараясь донести своеобразие индивидуального авторского стиля.

В случае с «Калидасой» аналогом индивидуального стиля становится флористический код, который необходим для характеристики внутреннего мира Саконталы, ее переживаний и предчувствий. Она живет в лесу, на лоне природы, сама олицетворяя окружающую ее флору. Все ее помыслы, заботы связаны с ухаживанием за растениями, наблюдением за ними. Пока в жизнь Саконталы не вошла любовь, ее нежность принадлежала цветам, деревьям и подругам. Метафоры из мира флоры сопровожают жизнь девушек. Например, Аназуя обращает внимание Саконталы на «свежую маллику», которая «избрала себе в женихи амранное дерево» (VI, 137).

Саконтала сама олицетворяет природу в ее прекраснейших проявлениях. Подруги девушки и Душманта постоянно сравнивают ее с растениями и цветами, иногда диковинными, подчеркивая ее исключительность, нежность, красоту. Так, Анузуя говорит Саконтале: «В твоем сообществе кажутся мне дерева отца нашего вдвое прекраснее. Тебе, подруга моя, нежная подобно маллике, тебе прилично наполнять водою сии ископанные рвы вокруг маленьких кусточков» (VI, 133).

При этом Карамзин точно следует за Форстером:

«О meine Sakontala! in deiner Gesellschaft scheinen mir erst die Bäume unseres Vaters Kanna schön und entzückend. Dir ziemt es, du Zarte, wie die frisch aufgeblühte Mallika so zart, die Kanäle mit Wasser zu füllen, die man rund um die niedlichen Stauben gegraben hat» (11).

Саконтала прямодушно объясняет, почему она так заботится о цветах и деревьях: «Не только из повиновения к воле нашего родителя я это делаю; сердце мое действительно чувствует нежную склонность к юным растениям. (Поливает их)» (VI, 133–134). Она признает свое родство с миром флоры: «Сие растение есть сестра моя: как же мне не поливать его?» (VI, 139)[191]. Поэтичная Саконтала ведет себя так, словно понимает язык растений и цветов, своих родственников:

«Амранное дерево, милые подруги, манит нас своими листочками, тихо колеблемыми ветерком приятным. Верно, хочет оно сказать нам на ухо какую-нибудь тайну» (VI, 137).

Карамзин очень внимательно и точно переводит названия многочисленных цветов и растений, потому что Саконтала и ее подруги понимают и читают их смыслы. Семантика цветов, растений, деревьев важна для характеристики героини, ее внутреннего мира; она сопровождает и развитие любовного сюжета, предсказывая предстоящую взаимную влюбленность героев и их соединение. Неожиданно расцветший цветок предваряет скорую свадьбу:

«Саконтала.<…> О Приямвада! Я могу сказать тебе радостное известие.

Приямвада. Какое, любезная подруга?

Саконтала. Сей мадгавинный куст совсем не в своё время покрыт прекрасными цветами от корня до верху.

Все подруги (бросаясь к кусту). В самом деле, милая Саконтала?

Саконтала. Смотрите сами.

Приямвада (поспешно). По сему знаку, Саконтала, я предвещаю тебе достойного супруга, который скоро будет обладателем руки твоей» (VI, 138–139).

Карамзин скрупулезно объясняет названия тропических цветов и деревьев, используя комментарии немецкого переводчика. Однако в отличие от Форстера, который все примечания помещает в конце произведения в рубрике «Пояснения» («Erläuterungen»), он их располагает постранично, что более соответствует требованиям журнальной публикации. При этом Карамзин не стремится дать какое-то точное научное толкование, но хочет сориентировать читателя в совершенно непонятном и диковинном для него тропическом лесу:

«Саминное дерево» – «дерево, зажигаемое при жертвоприношении»; «лотос» – «водяная лилия» (VI, 135);

«амранное дерево» – «прекрасное цветущее дерево» (VI, 136);

«мадгавинный куст» – «растение с длинным стеблем, приносящее