Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

эстетических ценностей Карамзина: «Сия трагедия есть одна из лучших немецких драматических пиес, и вообще прекрасна. Автор пишет в Шекспировом духе. Есть только слишком фигурные выражения (так как и у самого Шекспира, которые хотя и показывают остроумие автора, однако ж в Драме не у места») (45).

Из отзыва о прочитанном «Заговоре Фиеско в Генуе» выясняется, что русский путешественник лукавил, утверждая, что он в восторге от увиденного им на сцене «Дон Карлоса». Уже три недели спустя он заявил, что «Фиеско» «тронул» его гораздо больше предыдущей пьесы, несмотря на то, что критика отдает ей «преимущество». Трагедия Шиллера была прочитана им «с великим удовольствием от первой страницы до последней». Особенно заинтересовал его монолог Фиеско: «Какая сила в чувствах! Какая живопись в языке!» (84). Х. Б. Хардер объяснил непоследовательность Карамзина тем, что он в своем отзыве об увиденном спектакле использовал фрагменты немецкой рецензии из «Всеобщей литературной газеты» («Die Allgemeine Literaturzeitung») от 11 июня 1788 г.[170].

Но, несмотря на некоторое противоречие в приведенных оценках, соотнесение Шиллера с Шекспиром подтверждено еще одним размышлением в письме от 2 июля 1789 г. Мастерство немецких актеров Карамзин связывает с развитием национальной психологической драмы:

«Я думаю, что у Немцов не было бы таких Авторов, естьли бы не было у них Лессинга, Гете, Шиллера и других Драматических Авторов, которые с такою живостию представляют в Драмах своих человека, каков он есть, отвергая все излишние украшения, или Французския румяны, которые человеку с естественным вкусом не могут быть приятны. Читая Шекспира, читая лучшие Немецкие Драмы, я живо воображаю себе, как надобно играть Актеру, и как что произнести; но при чтении Французских трагедий редко могу представить себе, как можно в них играть Актеру хорошо, или так, чтобы меня тронуть» (40).

В этом замечании выражено и главное требование Карамзина к драме, и его понимание шекспировского театра. Знаменательно, что, представляя Шиллера-драматурга русскому читателю, он включил его в школу Шекспира, который был для него самой высокой точкой отсчета при оценке художественного уровня произведения и вместе с тем автором, эстетически созвучным современности. Не менее важно, что восприятие самого Шекспира происходило у Карамзина в немецком контексте.

Именно немецкая рецепция, как уже говорилось ранее, самая основательная в эпоху Карамзина, определила его понимание Шекспира, а, в свою очередь, лучшие немецкие авторы включались им в число продолжателей великого английского драматурга.

Вопреки мнению своего друга А. А. Петрова, который противопоставлял «неправильному» Шекспиру более правильного Лессинга, Карамзин видел между ними больше сходства, чем различий. Объединяющим моментом при этом для него стал способ изображения человека. Образ Шекспира как великого знатока человеческого сердца запечатлен и в упомянутом предисловии к «Юлию Цезарю».

Подобным же даром наделялся, в представлении Карамзина, и Шиллер периода «бури и натиска». Это сближение было небезосновательным, тем более, что немецкий драматург был увлечен произведениями Шекспира в переводе Виланда. Именно знакомство с шекспировским театром, а еще ранее с «Эмилией Галотти» Лессинга» и привело его к мысли о собственном драматическом призвании. Но у Шиллера было свое понимание открытий Шекспира: это – прежде всего мастерство формы и высокая художественная объективность[171].

То, что Карамзин более всего ценил в Шиллере, явно репрезентирует его ошибка. Публикуя позже свое произведение отдельным изданием, Губер в предисловии («Vorrede») объяснил, что стремился обойтись одной интригой, которая протекала бы почти «исключительно в сердцах и мыслях» его персонажей[172]. Пьеса интересна своим нетрадиционным сюжетом и конфликтом, в основе которого лежит любовный треугольник «восточного» типа. Граф Эльбау, двадцати девяти лет, к началу действия уже, по крайней мере, в течение семи лет связан нежными узами с Юлианой Хольмер, двадцативосьмилетней женщиной. От этой связи есть дочь Луиза, которой исполнилось шесть лет. Все эти подробности, данные в списке действующих лиц, Карамзин при переводе опускает. Он вообще сознательно ограничивается переводом только первого действия, и то в сокращенном варианте.

В переведенном фрагменте, помещенном в августовкой книжке седьмой части «Московского журнала» (1792), тем не менее, заявлена экспозиция, определен конфликт и дается, по сути, его психологическое разрешение. Тоскующая от равнодушия графа новобрачная София (брак длится один месяц, а женщине двадцать два года) рисует портрет своего мужа, во взгляде которого она стремится запечатлеть любовь. Своей матери она объясняет:

«Я хотела написать его таким, каков он должен быть со временем, когда сердца наши встретятся. Ему, верно, стыдно будет, что в красках изображалось некогда более жару, нежели в его глазах; тогда я буду торжествовать и славиться тем, что узнала его прежде, нежели он хотел открыть себя».

И когда ее мать, г-жа Штрален, выражает сомнение в том, захочет ли граф Эльбау когда-либо «открыться», ее дочь приоткрывает сложную гамму чувств, среди которых есть печаль и грусть от настоящего и надежда на будущее. Через многочисленные ремарки автора читателю становятся очевидными все оттенки переживаний молодой женщины:

«Графиня (с горестью). Это слишком жестоко! (С улыбкою.) Нет, он не может быть так скрытен (печально) или так несправедлив против меня! А до того времени (с жаром обращаясь к портрету) будь ты моим супругом, моим братом, моим любовником!» (VII, 124–125).

Губер предлагал как раз тот тип драмы, который обусловливал естественный психологизм актерской игры. При этом пафос пьесы состоял в реабилитации «падшей женщины» Юлианы, которая не появляется в первом действии, но обсуждается всеми действующими лицами. Г-жа Штрален называет ее «недостойной тварью», но София оправдывает свою соперницу:

«Я сама полюбила бы его – полюбила бы и тогда, когда все запрещало мне любить его. <…> Я думаю, что она достойна его. <…> Естьли же она достойна быть моею соперницею – тем лучше! Увидим, кто кого победит! Руку его получила я от согласия наших фамилий; сердце его должно приобрести мне самой» (VII, 127–128).

И уже в этом первом действии Софии Эльбау удается привести графа в смущение, замешательство, а затем и в восторг. Карамзин очень точно воссоздает психологические ремарки оригинала и очень важный диалог Софии с мужем, в котором все построено на подтексте:

Huber:

«Graf Ich habe längst darauf Verzieht gethan, die Launen, den Muthwillen der Damen zu verstehen. Das sind Heiligthümer, die wir anbeten müssen, ohne sie zu begreifen

Gräfin (Fährt sich mit der Hand über die Augen, um eine Träne zu verbergen). Still. Herz!

Graf (Ergriffen, umfasst sie, mit dem ganzen Ton der Liebe). Sophie!

Gräfin (Fast zugleich) Ludwig! Das erste Wort der Liebe – das wollt ich von Dir! (Der Graf scheint erschrocken, eine Pause,