Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

о бедном офицере, умершем в нищете и оставившем круглым сиротой маленького сына, – одно из самых печальных мест в романе, – нашел его горячий отклик. В послесловии к переводу Карамзин посвятил английскому романисту своеобразный панегирик: «Стерн несравненный! В каком ученом университете научился ты столь нежно чувствовать? Какая риторика открыла тебе тайну двумя словами потрясать тончайшие фибры сердец наших? Какой музыкант так искусно звуками струн повелевает, как ты повелеваешь нашими чувствами?» Воссоздаваемый Карамзиным образ Стерна, сочетающего способность воспринимать тончайшие эмоции с даром их словесного выражения и умением психологического, суггестивного воздействия на читателей, вписывался в представление о чувствительном авторе, которое утвердилось в переводных и оригинальных публикациях этого периода.

«Сколько раз, – продолжал Карамзин, – читал я Ле-Февра и сколько раз лились слезы мои на листы сей истории! Может быть, многие из читателей Московского журнала читали ее прежде на каком-нибудь из иностранных языков; но можно ли в который-нибудь раз читать Ле-Февра без нового, сердечного удовольствия?» (V, 233)

«Перевод не мой, – писал далее Карамзин, – я только сличал его с английским оригиналом. Может быть, некоторые красоты подлинника в нем пропадают; но читатель может поправить его в своем чувстве» (V, 233–234). Судя по одному из писаем к И. И. Дмитриеву, последний и был переводчиком отрывка. Карамзин благодарил друга за «Похвалу Элизе» и сообщал, что «в Лефевре <…> иное переменил, для того что г. француз не все понимал и умничал»[141]. Прежде всего речь шла о переводе «Похвалы Элизе Драпер, сочиненной аббатом Реналем» (VI, 10–17), которая, по мнению Карамзина, могла «служить к украшению» его журнала. Карамзин высоко оценил эту «пиесу», «потому что в ней давался портрет женщины, вдохновившей «самые трогательные страницы» в сочинениях Стерна. Подруга, жена чувствительного автора изображалась под стать ему самому: Элиза сочетала в себе естественность, ум, искренность и чувствительность[142].

С другой стороны, Карамзин имел в виду, по-видимому, посредничество все того же французского перевода Френэ (известно, что Дмитриев не владел английским языком). Закономерно возникает вопрос о том, почему же тогда в публикации сохранилась отсылка на английский источник. Внесенная Карамзиным правка, очевидно, давала ему право ее оставить, потому что он сам исправил все отступления, сверяясь с оригиналом. А допускать публикацию из сочинений Стерна с ориентацией на французский перевод-посредник, тем более невысокого качества, он не мог: это было бы шагом назад по сравнению с предыдущими переводами «Московского журнала».

Редакторская правка Карамзина оказалась чрезвычайно интересной. Прежде всего он тщательно выправил все расхождения с оригиналом и устранил фактические ошибки французского переводчика. Например, Френэ превратил сына Лефевра, «мальчика лет одиннадцати-двенадцати» («a boy <…> of about eleven or twelve years of age») в «юношу приблизительно девятнадцати лет» («un garcon âgé d’environ dix-neuf ans») и тем самым значительно ослабил драматизм всего эпизода[143].

Далее, некоторые трудно передаваемые реалии он сопроводил пояснениями. Так, в примечание он вынес слово «deatch-watch», имеющее метафорическое значение, связанное с понятием смерти[144], и весьма удачно переведенное им как «сверчок» (который по русским приметам приносит несчастье). В особом комментарии он уточнил психологический смысл сцены, в которой умирающий Лефевр последним взглядом препоручает своего сына попечениям Тоби Шенди, и выразил восхищение мастерством Стерна-психолога. Речь шла о следующей фразе: «… он с нежным умилением взглянул на моего дядю Тоби – взглянул на сына – и сия связь, несмотря на всю свою тонкость, никогда не прервалася»[145]. Карамзин выразительно прокомментировал эту сцену: «То есть связь, которую сей Ле-Февров взор положил между стариком Тоби и маленьким Ле-Февром. Естьли бы ты еще жив был, любезный Стерн, то я побывал бы в Англии затем только, чтобы поцеловать тебя за сие место» (V, 226).

Примечательно внимание Карамзина не только к стилистике перевода в целом, но и к передаче конкретных особенностей. Например, для него важно было сохранить троекратный повтор обращения в одном предложении «мой дядя Тоби» («my uncle Toby»). Поскольку во французском переводе повторялось только слово «дядя», а не имя, Карамзин счел необходимым пояснить, что «сии повторения имени принадлежат к характеру Стернова слога» (V, 204).

Несмотря на то, что из этого отрывка также исчезло упоминание проповедей Йорика, наполненных парадоксами[146], Карамзин своими правками старался сохранить черты индивидуального стиля любимого им автора.

О Стерне говорилось и в «Письмах русского путешественника», появившихся на страницах «Московского журнала». В письме из Швейцарии (июль 1789 г.) Карамзин вспомнил английского писателя в связи с характером его проповедей, поскольку всю свою жизнь тот был священником. Риторичности Лафатера, швейцарского богослова и философа, который бедное содержание мог облечь в патетическую форму, он противопоставил несложную, но глубоко эмоциональную манеру проповеди Стерна: «Лаврентий Стерн говорил с народом, говорил просто, и трогал сердце – мое и ваше» (123). Проезжая по местам, описанным английским сентименталистом, Карамзин на многое смотрел его глазами. Так, в Лионе (март 1790) он тщетно разыскивал могилу двух «нежных любовников», Амандуса и Аманды, история которых рассказана в «Тристраме Шенди» (208). При посещении Дома Инвалидов в мае 1790 г., он вспомнил изречение капрала Трима из «Тристрама Шенди»: «Робкой человек может быть добрым: но всякой дурной человек непременно должен быть трусом» (272). В Кале Карамзин тотчас отправился на поиски дома и комнаты, в которой когда-то жил Стерн и запечатлел в «Письмах» диалог с Офицером в духе поэтики «Сентиментального путешествия» (323–324). Приведем его начало:

«“Что вам надобно, государь мой?” спросил у меня молодой Офицер в синем мундире. “Комната, в которой жил Лаврентий Стерн, отвечал я. – “И где в первый раз ел он Французский суп?” – сказал Офицер. – Соус с цыплятами, отвечал я. – “Где хвалил он кровь Бурбонов?” – Где жар человеколюбия покрыл лицо его нежным румянцем. – “Где самый тяжелый из металлов казался ему легче пуха”.– Где приходил к нему отец Лорензо с кротостию святого мужа. – И где он не дал ему ни копейки?”– Но где хотел он заплатить двадцать фунтов стерлингов тому Адвокату, который бы взялся и мог оправдать Й о р и к а в глазах Й о р и к о в ы х. “Государь мой! Эта комната во втором этаже, прямо над вами. Тут живет старая Англичанка с своею дочерью”. –

Я взглянул на окно и увидел горшок с розами. Подле него стояла молодая женщина и держала в руках книгу – верно Sentimental Journey!» (323–324)

Диалог на этом не завершился, но достаточно приведенного отрывка, чтобы отметить несколько моментов. Карамзин опубликовал (а, по-видимому, и написал) эту часть значительно позже,