Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

возгласил: там мох шептался с ветром и лисица выглядывала из окон (the moss whistled to the wind. The fox looked from the windows», 74); я бы захохотал во все горло. Ежели бы он, изображая красавицу, написал: она пришла на берег, и в слезах обращала красное око свое («Moina came to the shore; and rolled the red eye if her tears…», 73), я бы подумал: какая же это красавица, когда у ней один глаз, и тот красный, следовательно, больной»[161].

Как видно из сопоставления с английским оригиналом, Карамзин был точным в передаче метафорической образности Макферсона. При сравнении итальянского (Чезаротти) и двух русских (Карамзина и Кострова) переводов из Оссиана Шишков, по его собственному заявлению, менее всего заботился о том, «чей перевод вернее и с какого языка сделан». Для него было гораздо важнее, чтобы «чужой язык <…> не отвлекал <…> от ясности и чистоты мыслей на своем языке»[162].

Пора наибольшего увлечения Карамзина Оссианом приходится на 1789–1792 гг. Ранняя повесть «Прогулка», «Письма русского путешественника» и другие произведения этого периода полны оссианическими мотивами и демонстрируют некоторые приемы «оссианической живописи»[163].

Любопытно, что издавая только в 1801 г. заключительную часть «Писем», когда он уже во многом охладел к поэзии шотландского барда, Карамзин счел необходимым отразить свое восторженное отношение к ней в молодости. Он писал, как, возвращаясь морем на родину, читал и переводил «Картона». Ночной морской пейзаж в его изображении был пронизан оссианической образностью: «Нынешняя ночь была самая бурная. Капитан не спал, боясь опасных скал Норвегии. Я вместе с ним сидел у руля, дрожал от холодного ветра, но любовался седыми облаками, сквозь которыя проглядывала луна, прекрасно разливая свет свой на миллионы волн. Какой праздник для моего воображения, наполненного Оссианом!» (386).

Однако, прибегая к оссианическим образам, Карамзин всякий раз оговаривал происхождение заимствованной реминисценции. Так, в «Наталье, боярской дочери», назвав героя «сыном опасности и мрака», он добавил, что пользуется «языком оссианским»[164]. В «Письмах русского путешественника», при описании ночного горного пейзажа, он апеллировал к Оссиану»: «При слабом свете фонарей видели мы везде страшную дичь. Ветер шумел, река шумела – и все вместе составляло нечто весьма оссианское» (191). Употребляя в «Рыцаре нашего времени» в ироническом смысле выражение «тесный домик» для обозначения гроба он пояснил, что так «говорит Оссиан»[165]. Очевидно, чрезвычайное своеобразие поэтического мира Оссиана-Макферсона побуждало Карамзина дистанцироваться, подчеркивать свою к нему непричастность, хотя он и признавал право на его существование.

Позднее, в 1798 г. в «Пантеоне иностранной словесности» Карамзин напечатал статью «Оссиан», в которой выражалось уже довольно сдержанное отношение к поэзии древнего барда[166]. В. И. Маслов приписал все критические высказывания самому Карамзину, не учитывая переводного характера издания[167]. Анализу этого материала будет посвящена специальная глава.

Глава 4. Мнимый Шиллер: «Юлиана» Губера (ошибочная атрибуция Карамзина)

В «Московском журнале» есть несколько драматических переводов, один из которых получил ошибочную атрибуцию. Переведенную им в 1792 г. пьесу «Юлиана» (вернее, ее первое действие), Карамзин в подзаголовке назвал «Шиллеровой драмой». На самом деле автором был Л. Ф. Губер (Huber, 1764–1804). Внешним поводом для недоразумения явилась публикация произведения в журнале «Thalia», в котором печатался и сам Шиллер, причем часто анонимно. Анализ «Юлианы» как раз и проясняет, чтό Карамзин приписывал Шиллеру в 1790-е гг.

Р. Ю. Данилевский, известный исследователь русской рецепции Шиллера, утверждает, что Н. М. Карамзин «никогда не был поклонником» последнего, так как «далеко не все в нем мог <…> понять и принять»[168]. С этим мнением авторитетного российского германиста нельзя не согласиться. Показателен тот факт, что юный Карамзин, совершающий путешествие по Европе в 1789–90 гг., не стремился увидеться с Шиллером, хотя он посетил И. Канта в Кëнигсберге, К. В. Рамлера и К. Ф. Морица в Берлине, а также заходил к И. Я. Энгелю, сочинителю «Светского философа», но не застал его дома. В Лейпциге путешественник познакомился с профессором К. Д. Беком и философом-эстетиком Э. Платнером, а также съездил за город с визитом к К. Ф. Вейсе.

Наконец, прибыв в Веймар, путешественник немедленно отправляет наемного слугу к Виланду «спросить, дома ли он?». Далее он приводит красноречивый диалог: «Нет, он во дворце. – Дома ли Гердер? Нет, он во дворце. – Дома ли Гëте? – Нет, он во дворце» (71). Это тройное отрицание призвано было подчеркнуть недоступность трех знаменитостей, приближенных ко двору. Тем не менее, настойчивость и любознательность позволила молодому россиянину нанести визиты И. Г. Гердеру и Х. М. Виланду, несмотря на более чем сдержанный прием автора «Агатона». Только с Гëте его постигла неудача. Он увидел его силуэт в окне, по его собственному признанию, «остановился и рассматривал его с минуту: важное греческое лицо!» Далее Карамзин сообщает: «Ныне заходил к нему, но мне сказали, что он рано уехал в Ену» (77)[169].

Как известно, именно в Иене жил в это время Ф. Шиллер, получивший должность экстраординарного профессора истории. Но Карамзину не приходит мысль заехать в этот город, чтобы с ним увидеться. Более того, он как бы и вовсе забывает о существовании Шиллера в связи с упоминанием Иены. Это кажется странным, потому что в информационную часть «Писем русского путешественника» всегда входило сообщение обо всех выдающихся литераторах и философах, проживающих в том или ином городе.

В «Московском журнале», который Карамзин издает в 1791–92 гг. сразу же по возвращении в Россию, он помещает три биографии немецкоязычных авторов, переведенных им самим из книги «характеристик» Л. Мейстера. Он выбрал очерки о С. Геснере, Ф. Г. Клопштоке и Х. М. Виланде. Таким образом, эти авторы получали как бы двойное изображение – изнутри немецкой культуры и со слов русского путешественника, «Письма» которого публиковались в этом же издании. Что касается Ф. Шиллера, то сколько-нибудь связной информации о его личности и творчестве Карамзин нигде не дает. И, тем не менее, именно Карамзин открыл русскому читателю Шиллера, образ которого как бы рассыпался по страницам его оригинальных и переводных произведений.

В «Письмах русского путешественника» автор оставил свои впечатления от двух шиллеровских пьес – одной, увиденной на сцене, другой – прочитанной в библиотеке. 5 июля 1789 г. в Берлине он посмотрел «Дон Карлоса» и запечатлел свое восхищение характером короля Филиппа II, о котором «история говорит столько худого и доброго». «Благородный и пылкий в страстях своих Дон Карлос, – замечает далее путешественник, – трогает зрителя до глубины сердца». Вывод, сделанный далее, очень важен в системе