Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

в первом томе «Аглаи» 1794 г.[147]. Его восхищение Стерном не ослабело спустя несколько лет после путешествия. Вместе с тем разговор с французским офицером, в котором собеседники демонстрируют знание мельчайших деталей повествования Стерна, свидетельствует о славе английского автора, которая проникла в разные страны. Большое произведение литературы, апеллирующее к чувствам, эмоциям, способно объединить людей разных национальностей, и это лишний раз служило доказательством действенности сентиментализма как искусства гуманистического.

Таким образом, в качестве издателя, критика, редактора и переводчика Карамзин представил Стерна в духе времени как писателя чувства[148]. И подобная интерпретация была закономерной в то время, когда в русской литературе происходило открытие внутреннего мира человека. Одновременно на переводах из Стерна отрабатывалось умение Карамзина передавать психологические нюансы и в целом совершенствовалось его переводческое мастерство. Стилистическая «приятность», которой он требовал от всех переводчиков и добивался сам, была необходимой ступенью для перехода к более сложной задаче – воспроизведению индивидуального стиля автора.

Уже в оригинальных повестях 1790-х гг. Карамзин по-своему интерпретировал одно из главных открытий Стерна – созданный им образ чувствительного автора-повествователя, который не только вносил в произведение лирическое единство, но, в отличие от статичного и неизменного Оссиана как повествователя, фиксировал многочисленные мелкие впечатления и мимолетные эмоции, возникающие в его сердце и воображении. Обращение к жанру путешествия, по-видимому, еще более усилило в глазах современников сходство рассказчика у Карамзина и Стерна. После «Писем русского путешественника» Карамзина начали называть в России «чувствительным, нежным, любезным и привлекательным нашим Стерном»[149].

В пору своей зрелости Карамзин более диалектично осмысляет творчество английского сентименталиста, явившегося одновременно одним из первых разрушителей сентиментализма[150].

В поисках своего метода изображения человека он использовал разработанные Стерном приемы юмора и иронии, которые с наибольшей полнотой и очевидностью проявились в его итоговом произведении – романе «Рыцарь нашего времени»[151].

Глава 3. Преромантизм. «Картон» и «Сельмские песни» Оссиана: экспериментальный перевод Карамзина

Переводы из Оссиана, отражающие увлечение Карамзина преромантическими веяниями, явились своеобразной вершиной его переводческого искусства. В обстоятельном Предуведомлении к «Картону», первой из двух переведенных им поэм, Карамзин отметил черты, общие для оссианической поэзии и одновременно сентиментализма – культ чувства, меланхолию, психологизм особого свойства. Вместе с тем он отметил и своеобразие поэтики произведений Оссиана – их фольклорную основу (II, 115–120).

Эта мысль о связи песен Оссиана с фольклором сохранилась у Карамзина на протяжении всей его литературной деятельности, начиная с раннего стихотворения «Поэзия»[152] до «Пантеона российских авторов», в котором «Слово о Полку Игореве» называлось сочинением, достойным Оссиана»[153].

В «Предуведомлении» Карамзин дал необходимую для русских читателей информацию об изданных Макферсоном поэмах и их переводах на иностранные языки, и одновременно высоко оценил эти, по его выражению, «драгоценные остатки древней поэзии» (II, 116). Первым из русских переводчиков Оссиана в XVIII в., он обратился непосредственно к английскому тексту, минуя французское посредничество. Как известно, Е. И. Костров годом позже перевел все поэмы, но уже с перевода Летурнера[154].

Разделяя идею Гердера о способности всех народов к поэтическому творчеству, не уступающему древнегреческому искусству[155], Карамзин с большим вниманием отнесся к оригиналу. «Я старался, – писал он, – сколько можно, удержать в переводе оригинальность Оссианова языка» (II, 113). Впервые он так определенно высказался о своем стремлении сохранить своеобразие стиля подлинника. Понятие об индивидуальном стиле, к которому подошел Карамзин, могло возникнуть только в связи с новыми эстетическими взглядами, отвергающими в искусстве каноны классицизма[156]. Эстетика сентиментализма с ее обращенностью к внутреннему миру, – и главное – с идеей подвижности, относительности идеала – неизменно приводила к осознанию своеобычности стиля отдельного автора. Вместе с тем представление о разных типах культур обусловливало внимание к местному, оссиановскому колориту.

Карамзинские переводы «Картона» и «Сельмских песен», сам выбор которых был не случаен (поскольку эти поэмы при небольшом объеме вобрали в себя в концентрированном виде основные особенности и главные мотивы оссиановской поэзии), не уступали лучшим европейским переводам Оссиана того времени, в том числе немецким[157].

Точно следуя английскому тексту Макферсона, Карамзин передал не только свойственные оригиналу меланхолическую тональность, напевность и психологизм, но и сохранил особенности образной системы. В отличие от Летурнера, который несколько «улучшил» Оссиана согласно принятым во Франции литературным нормам, Карамзин в основном воспроизвел ритм английского текста (образуемый краткими, отрывистыми предложениями), живописность описаний и многочисленные эпитеты и сравнения из мира природы:

Карамзин сохранял всю конкретную предметность поэтической системы шотландского барда, в отличие от французских и немецких переводчиков[158]:

Именно в этом переводе впервые встречаются те образные выражения, которые в силу своей необычности запомнились Карамзину и вводились им впоследствии в тексты собственных произведений:

«чаша радости» (II, 124) – «the jey of the shell» (72);

«сын ярых волн» (II, 138–139) – «son of the wave» (81);

«сын океана» (II, 139) – «son of the sea» (81);

«тесный дом», то есть гроб (II, 140) – «the narrow house» (188)[159].

Карамзин вслед за Макферсоном пытался ритмизовать переводную прозу. Заметна у него и некоторая склонность к стилистической возвышенности. В тексте встречаются не свойственные его собственной художественной стилистике 1790-х гг. архаические славянизмы: «власы», «глас», «чертог», «око», «вран», «зреть», «ветр», «злато», «сопутники», «чело», «подъемлет», «вопросить», «восстать», «оный», «толико», «сей».

Таким образом, если в эстетическом аспекте обращение Карамзина к поэмам Оссиана отвечало общеевропейскому (и русскому в том числе) интересу, то в историко-переводческом аспекте он принципиально отошел от классицистических принципов. Симптоматично, что, по-видимому, только В. С. Подшивалов, сентименталист и последователь Карамзина, обращался к английскому тексту как источнику необычной метафорической образности, нарушающей привычные нормы.

Интересна реакция «архаистов», недоброжелательно воспринявших эти карамзинские опыты. Ф. О. Туманский, откликаясь на выход перевода Е. Кострова («Оссиан, сын Фингалов, бард третьего века…», 1792), поместил в своем журнале для сравнения примеры из переводов Карамзина и Захарова[160]. Он считал, что прямого сопоставления переводов, без обращения к оригиналу, достаточно для доказательства преимущества труда Кострова.

Именно переводы Карамзина из Оссиана дали повод А. С. Шишкову для критики в «Рассуждении о старом и новом слоге российского языке» (1803). Ему было непонятно уважение к своеобычному, нарушавшему устоявшиеся нормы, стилистическому строю.

«Ежели бы Оссиан, – рассуждал он, – описывая царя, сказал: он подымает красное око свое (ср.: «he lifts his red eye», 70); я бы перестал его читать. Ежели бы он, говоря о долине или поле,