Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

Изъяснение древней аллегории» (1792). Ее автор, философ-эмпирик Фридрих Бутервек (Bouterwek, 1766–1828), проводил мысль об основополагающей роли чувства в восприятии прекрасного. «Выражение чувства (или ощущения) посредством изящных мыслей есть цель поэзии»,– утверждал он (VIII, 120). Бутервек высказал очень близкие самому Карамзину взгляды. Вслед за Кантом, он относил эстетическое удовольствие к чувству: «Поэт самозванец лжет на природу и сердце человеческое, сочиняет без духа и жизни, говорит все не в своем месте и нимало нас не трогает. Но сочинение творческого духа, и важное и шуточное, есть образ нежно-организованной души, и возбуждает в читателе новые приятные чувства <…>» (VIII, 122–123).

Право на существование имеет, по его мнению, только искусство эмоциональное, главным предметом которого является «человеческая натура». «Наилучший пейзаж, – считал он, будет мертв, естьли нет на нем живых существ. Прекраснейшее так называемое пиитическое описание не тронет читателя, естьли оно не имеет никакого отношения к человеческому сердцу» (VIII, 125). Эти высказывания настолько полно согласовывались с точкой зрения Карамзина, что он сделал соответствующее примечание. «Человечество и натура, – подтверждал он, – суть два великие предмета поэзии. Тот – единственно тот может быть Поэтом, кто взором своим проницает в человечество и в Натуру глубже, нежели другие; кто находит в оных красоты, укрывающиеся от взоров людей обыкновенных» (VIII, 125).

Признавая большое значение науки для поэзии, немецкий философ, тем не менее, настойчиво проводил различие между восприятием в искусстве и познанием в науке: «Философия и науки действуют только на разум, – замечал он, – чувственные искусства на одно сердце, а поэзия на всю душу». «Кого науки делают поэтом, тот – пиши лучше диссертации!», – не без иронии замечал он. И далее он разъяснял: «Ясные, внимательные взоры на природу делают нас умнее, нежели все академические курсы. Предметы, которые существуют для зрения и слуха, должны быть видимы и слышимы – худо, естьли они доходят до нашего воображения скучным путем печатных букв и разума!» (VIII, 128). Думается, что Карамзин соглашался со всеми положениями переведенной статьи. Годом ранее в рецензии на «Кадма и Гармонию» Хераскова (1791) он в сходных выражениях сформулировал проблему сердцеведения как эстетическую. «Философ не-поэт пишет моральные диссертации, иногда весьма сухие; поэт сопровождает мораль свою пленительными образами, живит ее в лицах, и производит более действия» (I, 80).

В целом несколько эклектичный подбор философско-эстетических материалов, отражающих позиции разных школ («рационалист» Эберхард и «эмпирик» Бутервек) выражал разные стороны концепции самого издателя журнала – сенсуалиста и идеалиста одновременно.

Не меньшую ценность, чем отдельные философско-критические статьи, для утверждения новых эстетических представлений имели переводные рецензии на иностранные книги. Отбор приобретал при этом решающее значение и мотивировался как содержанием обсуждаемого произведения, так и уровнем его анализа. Карамзин отыскивал в европейской (основном немецкой) критике то, что было применимо и злободневно в условиях российской литературной действительности. Переводные и оригинальные критические выступления как бы расчищали дорогу новому направлению. Сам жанр монографической рецензии был непосредственно связан с сентименталистским методом. В центр внимания ставилось отдельное произведение; критика носила конкретный, личный характер, и критерий классицистов – степень приближения к незыблемому идеалу – переставал быть пригодным»[207].

Материал для рубрики «О иностранных книгах» Карамзин в основном находил в наиболее авторитетных критико-библиографических и литературно-критических изданиях Франции, Германии и Англии: «Allgemeine deutsche Bibliothek», «Allgemeine Litteratur-Zeitung», «Mercure de France», «Critical Review», «British Mercury».

Из «Allgemeine deutsche Bibliothek» (1765–1792), ведущей литературной газеты немецкого Просвещения (в числе сотрудников которой был и И. Г. Гердер)[208], взяты наиболее важные рецензии «Московского журнала». Прежде всего, это отклик на сочинение Г. Е. Гроддека «О сравнении древней, в особенности греческой литературы с литературой немецкой и новейшей» («Ueber die Vergleichung der alten, besonders griechischen mit der deutschen und neuern Litteratur»), иногда ошибочно приписываемой самому Карамзину[209]. Доктор философии Гроддек написал исследование на предложенную в Мангейме тему: «Достигли ли немцы римлян и греков или превзошли их в некоторых родах красноречия и поэзии?» («Haben die Deutschen in einigen Gattungen der Beredsamkeit und Dichkunst die Griechen erreicht oder übertroffen?»).

Нарушая каноны эстетики классицизма, утверждающей понятие неизменного идеала, он старался доказать, что сравнение древней литературы с новейшею невозможно в принципе, так как слишком различны их цели, задачи, предметы и «внешние» обстоятельства. Поэзия древних теснейшим временем связана со своим временем: «У греков происходит и образуется она во время детства и юности нации. Гомер беспримерен и неподражаем для того, что он писал или пел в сих обстоятельствах» (I, 251). Таким образом, Гроддек выступал против всеобщего подражания древнегреческому искусству. Труд этот вначале обсуждался в «Allgemeine Litteratur-Zeitung»[210]. Анонимный рецензент подверг сомнению его основной тезис и настаивал на возможности сравнения если не «талантов», то хотя бы «продуктов», исходя из их соответствия некоему идеальному образцу.

Напротив, автор статьи о сочинении Гроддека в «Allgemeine deutsche Bibliothek», избегая всякой критики в его адрес с позиций классического рационализма, ограничился подробным изложением основных идей философа. Не случайно именно эта вторая рецензия и была очень точно воспроизведена Карамзиным. Четко высказанная в ней мысль о решающем влиянии обстоятельств на формирование поэзии, поэта и шире – человека вообще, – вполне согласовывалась с позицией Карамзина. «Не во многом можно подражать Древним; но весьма многому можно у них, или лучше сказать, посредством их выучиться. Кто без творческого духа хочет быть Поэтом, или скоро обработать дарования свои по хорошим образцам, тот может кратчайшим путем достигнуть до того через прилежное чтение новейших Поэтов, Италиянцев, Французов и Англичан. Но точно потому, что расстояние между сими и нами столь мало, а между Греками и нами столь велико, сии последнии гораздо удобнее к образованию великого вкуса и духа» (I, 255–256).

Признание высокой значимости античной культуры для формирования творческой личности в искусстве не противоречило мыслям об относительности красоты и совершенства, изменчивости «вкуса», отсутствии неизменного «мерила» («Maβstab»), пронизывающим всю статью. Они соответствовали гердерианской идеи равноценности различных культур и способствовали выводу о подвижности критериев оценки.

Продолжение этих раздумий содержалось в следующем переводе из «Allgemeine deutsche Bibliothek» – отзыве о книге «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга» («Lebensgeschichte und natürliche Abenteuer eines armen Mannes von Tockenburg»), принадлежавшей перу швейцарского писателя и историка Иоганна Генриха Фюсли (Füssli, 1745–1832). Его роман относился к типу «народной» литературы, в которой закладывались традиции реализма. Выпуская многословные пояснения критика, Карамзина тщательно передал описание достоинств произведения. Для него, по-видимому, так же, как и для немецкого рецензента, были «привлекательны <…> сцены из неукрашенной натуры и хозяйственной жизни, изображенные с прелестною простотою, <…> и равно