Переводы Н. М. Карамзина как культурный универсум - Ольга Бодовна Кафанова

«о пленительных красотах поэзии», но и «узнать» Виланда «как отца среди семейства, и как друга среди друзей» (74).

При втором свидании искренность и энтузиазм молодого путешественника несколько «растопили» лед холода; Виланд был гораздо более любезным и открытым, говорил уже с откровенностью и «жаром». В «Письмах» он получил развернутую характеристику прежде всего как выдающийся деятель немецкой культуры. Карамзин подмечает подъем его творческого развития: «Кажется, что он в последних своих творениях ближе и ближе к совершенству подходит» (77).

Далее в «Письмах» следовала краткая характеристика всего творчества Виланда, являющаяся своего рода обобщением мнений о нем «арбитров» европейской культуры: «Тридцать пять лет известен Виланд в Германии как Автор. Самыя первыя его сочинения, на прим. нравоучительныя повести, Симпатии и проч., обратили на него внимание Публики. Хотя строгая критика, которая уже тогда начиналась в Германии, и находила в них много недостатков; однако ж отдавала Автору справедливость в том, что он имеет изобретательную силу, богатое воображение и живое чувство. <…> Давно уже Германия признала его одним из первых своих Певцев; он покоится на лаврах своих, но не засыпает. Естьли Французы оставили наконец свое старое худое мнение о Немецкой литературе (которое некогда она в самом деле заслуживала, т. е. тогда, когда Немцы прилежали только к сухой учености) – естьли знающие и справедливейшие из них соглашаются, что Немцы не только во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их: то конечно произвели это отчасти Виландовы сочинения, хотя и не хорошо на Французский язык переведенныя» (77).

Возникает вопрос, были ли у Карамзина основания причислять и Виланда к «чувствительным» авторам? Тем не менее, он посчитал необходимым рассказать о нем читателям «Московского журнала» в этом избранном им ракурсе. Описание Виланда в «Письмах» предшествовало очерку из книги Мейстера. Карамзин как бы шел от реального человека, с которым познакомился, к книжному образу, который не во всем совпадал с реальностью. Начиналась переводная статья с самой высокой оценки творческого гения писателя: «Виланд есть один из величайших Поэтов нашего века, и творческая сила духа его производит чудеса» (VIII, 211). При переводе очерка Мейстера Карамзин уже не позволял выражать никаких сомнений не только по поводу таланта немецкого писателя, но и его чувствительности: «Он есть творец во всем смысле сего слова. Немногие, весьма немногие писатели имеют такое смелое и богатое воображение и выражают свои чувства так прекрасно, с таким искусством, с такою тонкостию; но мы не найдем другого, который бы имел такую чувствительную душу и притом такие обширные знания и такую философическую проницательность» (VIII, 212).

В молодости Виланд был способен на глубокую страсть. В зрелые годы он женился по любви и стал прекрасным семьянином. Его трогательное отношение к супруге, описанное в статье, являлось лишним аргументом в пользу его чувствительности: «Ее существование неразрывно связано с моим, так что я не могу разлучиться с нею на восемь дней, не чувствуюя сердечной тоски, которою мучатся Швейцары в удалении от своего отечества. Она и дети наши, здоровые душою и телом, составляют счастие моей жизни. Немногие люди могут столько любить семейственные удовольствия; немногие наслаждаются сими удовольствиями в такой высокой степени, как я» (VIII, 228).

Эти и дальнейшие признания самого Виланда явно противоречили восприятию Карамзина, изложенному им в «Письмах русского путешественника». Однако подобное совмещение взгляда со стороны и субъективного мнения о себе изнутри, по-видимому, входило в задачи Карамзина-журналиста, способствуя созданию многомерного портрета. «Я бываю иногда слишком чувствителен и вспыльчив; впрочем, меня можно назвать самым простодушным и тихим человеком», – говорил о себе Виланд (VIII, 228). Вряд ли эта самооценка совпадала с впечатлением русского путешественника, тем более, что термин «чувствительный» приобрел в этом контексте несколько новый оттенок.

Очерк о Виланде помещен в декабрьской книжке «Московского журнала», а в предыдущем номере сообщалось о выходе в свет нового сочинения Виланда, «Geheime Geschichte des Philosophen Perigrinus Proteus». Карамзин сделал сокращенный перевод рецензии из «Allgemeine Deutsche Bibliothek». В ней между прочим говорилось: «сие новое произведение Виландовой Музы не уступает ни которому из прежних в рассуждении искусства и живости описаний; но отличается от них некоторою приятною многоречивостию, которая напоминает читателю старого Нестора» (VIII, 160–161).

Таким образом, благодаря подбору разных биографических и критических материалов сформированный на страницах «Московского журнала» портрет Виланда, одного из наиболее знаменитых современных европейских писателей, получил, пожалуй, самое многомерное толкование.

Однако очерками из книги немецкого автора отнюдь не исчерпывалось представление о «чувствительных» авторах, портреты которых Карамзин дал также в своих «Письмах», помещенных в «Московском журнале». Если понимать под «чувствительностью» способность к эмпатии, отзывчивость, открытость, неравнодушие к окружающему миру и всем людям, его населяющим, то к ним можно отнести многих авторов, которых Карамзин знал и любил с молодости, а во время путешествия по Европе имел возможность узнать лично. Это Лафатер в Цюрихе, который очень сердечно принял молодого путешественника как своего давнего московского приятеля. Простой в общении, цюрихский философ понравился Карамзину своим равнодушием к отзывам о себе в печати: «и, таким образом, ни хвала ни хула до него не доходит». «Считаю, – заключал он, – это знаком редкой душевной твердости; и человек, который, поступая согласно с своею совестию, не смотрит на то, что думают об нем другие люди, есть для меня великой человек» (116).

Еще более внимательным, заботливым показался Карамзину Ш. Бонне, философское сочинение которого он перевел в молодости. В Женеве («Женева, 26 января») вначале путешественник слышит о благодеяних философа от крестьян, которые отзываются о нем с почтением и любовью: «Какой добрый человек! Все поселяне любят его сердечно, а бедные называют отцом и благодетелем». Карамзин запечатлел диалог, подчеркивая достоверность этой лестной характеристики Бонне:

– Он помогает им? – «Конечно; никто еще не уходил от него с печальным лицем.» – И так он много раздает денег? – «Очень много, и сверх того говорит так ласково, так умно, так хорошо, что у всякого слезы на глазах навертываются, и всякому хочется схватить и поцеловать руку его.» (173). Вывод русского путешественника – «И так женевский мудрец не только по сочинениям, но и по делам своим есть друг человечества!» – очень скоро находит свое подтверждение при личной встрече. Бонне без лишних слов повел его в дом: «приметив на кафтане моем следы дождевых капель, – посадил в кабинете своем перед камином, и велел мне греть ноги, боясь, чтобы я не простудился» (173). Это естественное человеколюбие располагает к себе: его сочинения «заставляют читателей любить Автора», а «милое обхождение его только увеличивает эту любовь» (173).

Этот ряд авторов,