Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

портрет Сталина, заявляя, что «Основное психологическое свойство» деспота — «сверхчеловеческая сила воли», которая «подавляет, уничтожает индивидуальность подпавших под его влияние людей». Сталин сломал даже «волевого» Кагановича, — отмечал Раскольников, добавляя, что «он требует от ближайших помощников полного подчинения, повиновения, покорности»[4230].

Финское правительство вело отдельные консультации с Лондоном и с Берлином. Немцы прямо советовали соглашаться на любые русские предложения. Англичане на переговорах с финнами по большей части отмахивались от возможности советской агрессии. Немало сотрудников британского министерства внутренних дел сообщали из Хельсинки, что решение финнов оказать вооруженное сопротивление СССР выгодно для Англии, поскольку война будет поглощать советскую нефть, хлеб и военные материалы, которые в противном случае могут быть поставлены Германии — а может быть, и повлечет за собой самое желательное из последствий: советско-германский конфликт[4231]. Этому цинизму сопутствовали одни лишь обещания морально поддержать финнов. Уинстон Черчилль, только что назначенный первым лордом Адмиралтейства, 6 октября 1939 года прямо заявил Майскому, советскому послу в Лондоне, что прекрасно понимает, что «СССР должен быть хозяином на восточном берегу Балтийского моря», и добавил: «Сталин играет сейчас большую игру и играет ее счастливо». И это был тот же самый Черчилль, который в 1919–1920 годах, пусть и безуспешно, вместе с Маннергеймом строил планы наступления на Россию силами финской армии с целью свержения большевистского режима. Сейчас же, отчаянно стараясь не допустить, чтобы вся Скандинавия оказалась под пятой у нацистской Германии, Черчилль сказал Майскому, что, если Эстонии и Латвии суждено лишиться своей независимости, он будет «очень рад», если они достанутся Советскому Союзу, а не Германии[4232].

Советская военная разведка докладывала 9 октября 1939 года о мобилизационных мероприятиях в Финляндии[4233]. На следующий день договор с Советским Союзом была вынуждена подписать Литва, предоставлявшая ему территорию для военных баз и другие привилегии. В рамках этой насильственной сделки Литва также получила подарок за счет бывшей Польши: преимущественно польско-еврейский город Вильно, ставший литовской столицей Вильнюсом[4234]. 11 октября первые корабли советского ВМФ встали на якорь в своей новой временной базе в эстонском Таллине, напротив Финляндии[4235]. В тот же день советский посол Деревянский доносил в Москву, что финский Генштаб, не зная о секретном протоколе к пакту, отправил срочное послание Гитлеру, призывая его не уступать Советскому Союзу финские территории[4236]. В тот же день в Москву прибыла финская делегация.

«Минимальные» требования

Несмотря на конкретное требование Молотова, финны не прислали ни министра иностранных дел Эркко, ни хотя бы представителя, имеющего полномочия на подписание межгосударственных соглашений. Во главе финской делегации стоял Юхо Кусти Паасикиви (г. р. 1870), консервативный банкир и финский посол в Швеции, трудами которого в 1920 году был заключен Тартуский договор с советским правительством, чьи условия, касающиеся границы, Москва сейчас хотела пересмотреть. Также в состав делегации входили полковник Аладар Паасонен (г. р. 1898), обучавшийся в элитной французской Особой военной школе Сен-Сир и являвшийся главным экспертом по СССР в финской военной разведке, сотрудник министерства внутренних дел, занимавшийся советскими делами, и финский посол в Москве. 12 октября, не зная заранее точной повестки дня, они были вызваны в Кремль и отведены в кабинет Молотова. Кроме него, там присутствовали Потемкин и Деревянский, а также сам Сталин — что недвусмысленно указывало на серьезность дела[4237]. Молотов предложил заключить пакт о взаимопомощи. Паасикиви отверг это предложение как немыслимое. Тогда Молотов снял его — к явному изумлению Паасикиви — и перечислил пожелания СССР в части обеспечения своей безопасности, включавшие приобретение военной базы на финском берегу, а именно на мысе Ханко. Также Молотов выразил желание «перенести» как северную границу в Заполярье, около финского Петсамо, так и южную границу на Карельском перешейке, около Ленинграда в обмен на часть советской (восточной) Карелии. Паасикиви ответил на это заявлением о нерушимости территориальной целостности Финляндии[4238]. На этом переговоры были прерваны. Паасикиви телеграфом сообщил в Хельсинки подробности советских требований и запросил дополнительных инструкций.

Сталин получил записи подслушанных разговоров между людьми, которые могли быть в курсе намерений финского правительства. Берия докладывал, что говорливый шведский военный атташе в Москве, майор Биргер Вранг, сожалел о том, что норвежский и датский послы в Москве не пришли встретить Паасикиви на вокзале в порядке демонстрации скандинавской солидарности[4239]. Финский военный атташе, майор Каарло Сомерто, говорил Врангу, что финский генштаб не доверяет данным британской разведки о присутствии 33 советских дивизий на финской границе, включая семь между Ладожским озером и Северным Ледовитым океаном, где, по сути, не имелось никаких дорог. (Это похоже на советскую дезинформацию; в реальности дивизий было почти вдвое больше.) Вранг сомневался в том, что советские власти решатся на вторжение, которое бы дискредитировало их знаменитую политику «мира». Сомерто сообщал об этой уверенности в Хельсинки, но добавлял, имея в виду шведов: «о помощи [они] ничего не говорят». 13 октября Берия докладывал, что шведское правительство обещало финскому министру иностранных дел «моральную поддержку» и что начальник финской военной разведки возвратился «очень разочарованным» из своей недавней поездки Берлин, в ходе которой он пытался выяснить тамошние настроения. 14 октября Сталин мог прочесть, что Вранг говорил Паасонену, военному эксперту в составе финской делегации, что «русские — азиаты, что они сначала требуют очень много, а потом идут на уступки, чтобы получить то, что им нужно»[4240].

В тот же день в Кремле, на очередной сессии советско-финских переговоров, снова в присутствии Сталина, Паасикиви зачитал соображения Паасонена, опровергающие советские заявления об угрозе Финскому заливу, но сказал, что финны готовы к дискуссии о нескольких островах, ближайших к советскому побережью[4241]. На самом деле красному флоту даже не хватало кораблей для того, чтобы вести патрулирование со всех своих новых военно-морских баз в прибалтийских государствах, а советское военно-морское командование больше всего волновала возможность воздушного нападения с баз, расположенных в финской части Карельского перешейка[4242]. Неизвестно, впрочем, был ли согласен Сталин с оценками своего флотского командования об уровне угрозы Ленинграду, но как минимум советская военно-морская база на финской территории могла бы помешать англичанам и немцам самим получить подобные базы. Более того, Сталин рассматривал ситуацию сквозь призму территориальных владений Российской империи. Молотов формально потребовал от финнов сдать в аренду военно-морскую базу на мысе Ханко, а также передать СССР Суурсаари (Гогланд) и другие острова в Финском заливе. Также он пожелал получить финскую часть полуострова Рыбачий на Северном Ледовитом океане, прикрывавшего подход к Петсамо,