Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

финских ВВС[4206]. Даже если Сталин собирался верить «белофиннам» на слово — а он этого делать не собирался, — намерения значили для него меньше, чем возможности. Деспот не собирался дожидаться, пока очередная держава — будь то Германия или Великобритания, — вынудит маленькую Финляндию стать трамплином для нападения на него. Согласно карте, существовавшей в мозгу у Сталина, англичане находились не на дальнем конце Европы, а у самых ворот Ленинграда[4207].

Тревожная стратегическая ситуация на северо-западной границе заставила бы задуматься и царских стратегов, однако в результате сталинских массовых чисток советское флотское командование по большей части не обладало необходимым опытом, в то время как узкие места деспотического режима проявлялись все более отчетливо. Хотя поток донесений только нарастал, круг людей, участвующих в принятии решений, продолжал сужаться, причем речь шла не только о доступе в «Уголок», но и самом «Уголке», где Сталин проводил все меньше встреч, несмотря на то что взваливал на себя все больше обязанностей. Он изнемогал физически. Деспотизм в какой-то мере подрывал сам себя, производя гигантское количество информации, которую ни Сталин, ни кто-либо еще не был способен полностью обработать. И он, и его подручные зачастую не могли принять эффективных мер даже на основе имевшейся у них информации из-за сверхподозрительности и ограниченности мышления. К тому же, невзирая на видимость прежнего товарищества в святая святых, Сталина окружали либо сломленные им люди, либо новички, с его подачи поднявшиеся наверх по костям других, — и все они напрягали последние силы, чтобы разгадать его мысли и скормить их ему же. Одним из воплощений этой системы был глава НКВД Берия, начинавший многие из своих докладных записок со слов: «В связи с вашими указаниями…»[4208].

Сталин в большей степени проявлял черты игрока, чем осознавало в то время (и впоследствии) большинство людей. Он начал одну из самых крупных игр за всю тысячу лет российской истории, взяв курс на насильственную коллективизацию-раскулачивание, хотя сам он полагал, что этот курс продиктован железной логикой. Он затеял игру аналогичного размаха, развязав массовый террор, несмотря на риск потенциально фатальной дестабилизации советского государства, ввязавшегося в войны в Испании и в Китае перед лицом немецких захватов в Центральной Европе. Игрой было и заключение пакта с Гитлером. Правда, крючком, на который попался деспот, были всего лишь взаимовыгодные экономические обязательства. Однако, поставив на разрыв с западными державами и дележ добычи с Гитлером, он связал себя с ним пактом, замешанным на крови. Вообще говоря, в противоположность импульсивной игре Гитлера с высокими ставками, Сталин обычно подготавливал почву, прежде чем делать свой ход. Впрочем, в том, что касается Финляндии, он в итоге ввязался в игру без всякой подготовки, причем сам не осознавал этого. Наполеону приписывают слова о том, что на войне, как и в проституции, любители нередко берут верх над профессионалами. Он ошибался. Если пакт с Гитлером стал для Сталина первым испытанием в дипломатическом искусстве с высокими ставками на кону, то Финляндия неожиданно устроила ему первое испытание огнем в современном военном искусстве, и итоги поначалу оказались катастрофическими. Помощником Сталина в его игре в «железные кости» зимой 1939/1940 года был его дружок по Гражданской войне, незадачливый Ворошилов, внесший щедрый вклад в военный дилетантизм самого Сталина.

Как бы дипломатия

Сперва Сталин попытался воздействовать на Финляндию своего рода дипломатическими методами. Глава резидентуры НКВД в Хельсинки, Борис Рыбкин (г. р. 1899, оперативный псевдоним Ярцев), щедро раздавал взятки просоветски настроенным финским политикам и бизнесменам; один из них обратился за разрешением покупать советский лес «по выгодной цене» и получил его[4209]. Весной 1938 года Ярцев — к тому времени живший в стране уже третий год — был вызван в Москву. Уничтожение дипломатов и разведчиков шло полным ходом; однако Ярцев, так и не дождавшись ареста, 7 апреля узнал, что его впервые примет сам Сталин. Деспот поручил ему задачу провести конспиративные переговоры с финнами и докладывать об их ходе ему лично, в обход даже главы советской разведки (эта операция получила кодовое название «Дело 7 апреля»). Ярцев обратил внимание, что Сталин вертел в руках свою трубку словно четки[4210].

14 апреля, через два дня после отбытия немецкого генерал-майора из Финляндии, Ярцев, по документам — скромный второй секретарь советского посольства, — связался с финским министром иностранных дел, сказал, что привез срочное послание от советского правительства, и попросил принять его. Финны обошлись без протокола, зная, кто такой этот младший сотрудник посольства. Ярцев уведомил финского министра иностранных дел, что СССР требует «сотрудничества» в сфере безопасности, и объяснил, что недавно был в Москве и получил полномочия на ведение «переговоров». Он пообещал финнам оружие по сниженным ценам в обмен на «гарантии» неоказания помощи немцам в войне против СССР, и дал заверения, что цель Советского Союза — не оккупация Финляндии, а укрепление своей морской обороны. Также Ярцев, насколько известно, подчеркивал, что, если Германия нападет на советскую территорию через Финляндию, Красная армия не собирается останавливаться на советской границе, а перейдет в наступление навстречу врагу[4211]. Затем он вылетел в Москву, чтобы доложить Сталину о результатах[4212]. «Это обращение к финскому правительству было сделано в столь странной форме, — вспоминал высокопоставленный финский чиновник, — что члены правительства, знавшие о нем <…> поначалу не уделили ему того внимания, которого оно заслуживало»[4213].

Финский премьер-министр Аймо Каяндер, который как лидер Национальной прогрессивной партии возглавлял коалиционное правительство с участием социал-демократов и аграриев, сообщил о советском предложении министру финансов, но оставил в неведении министра обороны и командующего силами самообороны. Шведский министр иностранных дел был уведомлен, а посол Финляндии в Швеции — нет; британский посол был поставлен в известность, а посол хельсинкского правительства в Лондоне — нет. Финны, до 1917–1918 годов находившиеся в составе России, в большинстве своем считали, что русские с вожделением смотрят на их страну. Однако Каяндер, профессор лесоводства, не мог понять, являются ли подлинными предложения Ярцева. Опыт жизни при царизме говорил, что не всегда можно определить, действительно ли посредники выступают от имени режима или же они ведут свою собственную интригу. В свою очередь, Сталин ранее использовал Радека и Канделаки, к тому времени мертвых, как специальных посланников в попытке договориться с Польшей и нацистской Германией соответственно. Он почти год окольными путями обращался к финнам с предупреждениями и соблазнительными предложениями, судя по всему, проверяя их на устойчивость[4214]. После этого, непреднамеренно углубив и без того глубокое недоверие финнов