Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

В Москву была приглашена финская делегация, 5 марта 1939 года получившая формальное предложение об аренде сроком на 30 лет мыса Ханко, который использовался еще царским флотом и представлял собой узкое место, где можно было преградить вход в Финский залив судам, идущим с Балтийского моря. Советская сторона подчеркивала, что мыс Ханко нужен ей не как полноценная военная база, а всего лишь как наблюдательный пункт[4215]. Уже через три дня финны ответили отказом. Помимо взрыва общественного негодования, свалившего бы любое финское правительство, которое дало бы согласие, в конституции Финляндии ее территория объявлялась «неделимой» и потому Министерство иностранных дел было не вправе вести из-за нее торг. Аналогичный отрицательный ответ, к явному разочарованию Москвы, был дан и на советское контрпредложение обменять четыре финских островка в Финском заливе на советские земли к северу от Ладожского озера[4216]. Чем больше советские представители упорно утверждали, что такие небольшие государства, как Финляндия, просто не способны не допустить, чтобы третья сторона использовала их территорию для агрессии против другого государства, тем сильнее финны подозревали, что этой третьей стороной собирается стать Советский Союз[4217].

Дипломатические ходы делались и в Хельсинки, но не через советского посла Владимира Деревянского; вместо этого Сталин прислал туда бывшего посла в Финляндии Бориса Штейна, к тому моменту назначенного в Италию. Штейн прибыл в Хельсинки в марте 1939 года, якобы для того, чтобы провести отпуск на холодном севере. Он привез предложение обменять советскую Карелию, населенный преимущественно финнами анклав, граничивший с Финляндией, на финские острова, нужные советским властям, и оплатить переселение финских граждан с любых территорий, переданных СССР. Но и Штейн не смог убедить министра иностранных дел Эркко в том, что политика нейтралитета не годится для малых государств, хотя и приводил в пример недавно съеденную Чехословакию (которая, как известно, заключила пакты о взаимопомощи с Францией и с Советским Союзом). Штейн отбыл в Москву с пустыми руками, хотя и не прежде, чем он предупредил Эркко, что «советское правительство не принимает ответа Финляндии. Мы не откажемся от нашего требования об островах в Финском заливе»[4218].

В отсутствие пространства для маневра

В первой половине марта 1939 года Ворошилов втайне приказал Кириллу Мерецкову, недавно назначенному на должность командующего Ленинградским военным округом, быть готовым к возможной военной агрессии третьей стороны с территории Финляндии[4219]. По словам Молотова, Сталин называл Мерецкова «ярославцем», потому что «В Ярославле <…> такой оборотистый живет народ, что евреев там почти нет, там сами русские выполняют эти функции»[4220]. (На самом деле Мерецков был родом из рязанской деревни.) Услужливый Мерецков пришел к выводу, что финские войска, размещенные вблизи границы, сами имеют агрессивные намерения, собираясь захватить Ленинград[4221]. Советские власти развернули в этом районе крупномасштабное военное строительство, что не могло не привлечь внимания финнов. Как впоследствии утверждал Мерецков, в июне 1939 года Сталин вызвал его, чтобы обсудить финскую угрозу и антисоветские настроения в финском правительстве. Планы Ленинградского военного округа на случай войны с Финляндией носили оборонительный характер. Сталин приказал составить оперативные планы «контрудара»[4222].

Советский интерес к Финляндии вскоре был упомянут в секретном протоколе к пакту, однако подозрительный деспот внимательно читал сообщения разведки, опасаясь, что Гитлер не сдержит своего слова. Бросая Финляндию на произвол судьбы, Гитлер разом перечеркивал доброжелательное отношение к Германии, копившееся десятилетиями в этой стратегически важной стране. Кроме того, как советский посол в Берлине предупреждал наркомат иностранных дел, Германии приходилось быть осторожной, чтобы не допустить прекращения поставок из Финляндии стратегически важных леса, продовольствия, меди и молибдена, требовавшегося для стальных сплавов[4223]. В июле 1939 года, во время триумфальной поездки генерала Гальдера по Финляндии, Сталин — отчасти из перехваченных телеграмм японской военной разведки, посылавшихся из Хельсинки в Токио, — узнал подробности о германо-финских военных связях[4224]. На самом деле финны по дипломатическим каналам пытались заручиться британским покровительством. 4 июля 1939 года представитель британского военного министерства в Хельсинки докладывал в Лондон, что финны «не желают иметь никаких дел с немцами, однако они скорее присоединятся к Оси, чем согласятся на русские гарантии»[4225].

Пакт между Сталиным и Гитлером, заключенный 23 августа, устранил эту возможность. После насильственного размещения советских военных баз на эстонской земле согласно Договору о дружбе от 28 сентября финны стали опасаться аналогичного покушения на их нейтралитет, а может быть, и на их с трудом завоеванную независимость. И верно, 5 октября, когда советское правительство навязало аналогичный договор и базы еще и Латвии, Молотов «пригласил» финского министра иностранных дел в Москву, чтобы обсудить с ним «конкретные политические вопросы»[4226]. Финны, желая выказать решительность, а может быть, и опасаясь неожиданного нападения, вскоре начали призывать на службу резервистов и эвакуировать гражданское население из приграничной зоны[4227]. Однако Берия докладывал Сталину о полученной из источника советской разведки в Лондоне пессимистической оценке ситуации, исходящей от 72-летнего финского фельдмаршала Густава Маннергейма (г. р. 1867). Этот бывший генерал-лейтенант царской армии какое-то время провел в Лхасе, где учил далай-ламу стрелять из пистолета, и хорошо освоил финский язык только на шестом десятке лет, хотя в свое время и защищал финскую независимость. Согласно докладу Берии, Маннергейм просил британского посла в Хельсинки уведомить Уайтхолл, что Финляндия ожидает предъявления требований, аналогичных тем, которые получила Эстония, и что «Финляндия будет вынуждена удовлетворить эти требования Советского Союза»[4228].

Финляндия получила косвенную поддержку из неожиданного места. «Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности», — писал дипломат-перебежчик Федор Раскольников в открытом письме Сталину, опубликованном после смерти автора в эмигрантской печати в Париже (1.10.1939). Раскольников осуждал сфабрикованные суды над жертвами, обреченными кружиться в сталинской «кровавой карусели», и спрашивал: где крупные советские военные теоретики? Сам же он и отвечал на этот вопрос: их убил Сталин. Раскольников обвинял деспота в том, что тот бросил на произвол судьбы Испанскую республику и предсказывал, что «Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода». Спустя восемь дней после написания этого письма Раскольников пытался выброситься из окна отеля, но его жена и служащие отеля удержали его. Он был помещен в больницу для душевнобольных в Ницце, где все равно расстался с жизнью в 47-летнем возрасте[4229]. В дневнике, который не был опубликован, он нарисовал точный психологический