Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Оба они были диктатурами с управляемыми массовыми организациями, институционализированной идеологией, массовым государственным насилием против предполагаемых врагов и культом вождя. Однако между ними существовали и серьезные различия, причем это касается не только непримиримых мировоззрений. В нацистской партии к 1939 году состояло 5,3 миллиона человек при численности немецкого населения около 80 миллионов человек, то есть членами партии были примерно 6,5 % населения[4170]. В то же время советская Коммунистическая партия в 1939 году несколько выросла в численности — до 2,3 миллиона человек (1,51 миллиона полноправных членов и 793 тысячи кандидатов) по сравнению с 1,9 миллиона человек в предыдущем году, но с учетом того, что население страны составляло около 170 миллионов человек, в партии состояло всего 1,3 % советских граждан[4171]. Впрочем, вместе с тем ячейки Коммунистический партии были намного более вездесущими. Ячеек нацистской партии не имелось ни в одной организации. Гитлер отказался от сращивания партии с государством, опасаясь, что чрезмерно усилившееся нацистское движение может взбунтоваться и избрать себе нового вождя. Немецким военным офицерам было запрещено вступать в партию. Вообще говоря, в символическом плане нацистская партия решительно господствовала в германской публичной сфере[4172]. Однако нацистская партия не приносила себя и государство в жертву охоте на врагов.

Второе принципиальное различие состояло в контроле над личной жизнью и карьерами. Нацистская экономика не являлась собственностью государства и даже не управлялась им. Многие банки, национализированные в годы депрессии, снова были приватизированы в 1936–1937 годах и, за исключением Reichswerke Hermann Göring (добыча низкокачественной железной руды), нацистский режим почти не создавал государственных предприятий. Сильное Министерство финансов выступало против государственных компаний как неэффективных и дорогостоящих. Частные компании, не подчинявшиеся директивам министерства, не несли никаких наказаний. Вообще говоря, было создано множество стимулов, заставлявших частный бизнес добиваться расположения со стороны режима, а на частные инвестиции влияли и внешнеполитические соображения (четверть рабочей силы была занята в промышленности, непосредственно связанной с производством вооружений). Тем не менее сохранялась свобода контрактов и предприятия по-прежнему сами выбирали заказчиков. Частные корпоративные прибыли выросли на 400 % по сравнению с уровнем десятилетней давности. Гитлер и его режим рассматривали частную собственность, предпринимательство и рыночные стимулы как ценные инструменты развития немецкой расы[4173]. Сам Сталин объяснял в присутствии наркома Малышева, что буржуазные государства «не вобрали в себя хозяйственные организации, а наше государство не только политическая организация, но и хозяйственная»[4174]. Он имел в виду, что отсутствие частных компаний (и легальных рынков) ставило перед руководством сложные и тяжелые задачи, но это же означало, что Советское государство было единственным нанимателем, единственным источником жилья, единственным, кто мог дать образование советским детям, единственным поставщиком самых различных предметов первой необходимости и услуг, который мог и не поставлять их. Возможность самозанятости, частный рынок жилья, частные церковные школы и частные курорты существенно снижали возможности для контроля за жизнью граждан при нацизме, если речь не шла о евреях.

В то же время оба режима имели общую ключевую черту — самовластие. Пакт стал возможен не благодаря сходству между режимами, а благодаря бесспорной власти обоих вождей. Ни Гитлеру, ни Сталину не приходилось беспокоиться о парламентском большинстве, ратификации договоров законодателями, свободной прессе и даже наличии независимых голосов в своем ближайшем окружении, что обеспечивало обоим абсолютную свободу действий[4175]. Они пошли на соглашение вследствие временного совпадения интересов, направленных против Англии и детища Версальской системы — Польши, и наличия параллельных, хотя и различных в своих проявлениях, ревизионистских устремлений. Сталин, впоследствии давая самый откровенный комментарий к пакту (в разговоре с британским послом), объяснял, что «СССР хотел изменить старое равновесие… Англия и Франция хотели сохранить его. Германия тоже хотела изменить равновесие, и это общее желание покончить с прежним равновесием создало основу для сближения с Германией»[4176].

* * *

Месяц с конца августа по конец сентября 1939 года для Сталина выдался таким, какой бывает лишь раз в жизни: он одержал убедительную победу в крупном пограничном конфликте с Японией и заключил блестящую сделку с Гитлером. Мехлис, уста Сталина, на XVIII съезде партии в марте 1939 года похвалялся, что в случае начала «второй империалистической войны» Красная армия «перенесет боевые действия на территорию врага и выполнит свой интернациональный долг по увеличению числа советских республик»[4177]. В реальности у Сталина не имелось уверенности в себе и благоприятных внешних условий для такого экспансионизма собственными силами. Двигателем мировой политики был Гитлер. Сталин предъявил ему проект пакта, очень выгодный для советской стороны, и Гитлер купил его[4178]. Сталин был оппортунистом, а Гитлер открыл ему дверь[4179]. Чемберлен, справедливо опасавшийся советской экспансии в Европе, тем не менее помог протолкнуть Сталина через эту дверь к экспансионизму, не только отвергнув предложение Сталина о реальном военном союзе, но и затеяв с ним игру в фарс. Возможно, Сталин и пошел бы на сделку с западными державами, если бы столкнулся с перспективой некоего неминуемого британо-германского соглашения за его счет, но Чемберлен вместо этого предпочел сделку с немцами. В свою очередь, Гитлер сделал нечто примечательное: он с презрением отверг заигрывания Чемберлена, который в июле 1939 года был готов надуть Польшу, пойдя на повторение Мюнхена[4180].

Если бы фюрер отозвался на уговоры британского премьер-министра еще раз «поторговаться» из-за чужих территорий, скорее всего, это бы однозначно сорвало переговоры между нацистскими и советскими посредниками. Впрочем, презрительное отношение Гитлера к Чемберлену не означало, что фюрер обязательно бы сговорился со Сталиным. На выбор Гитлера повлияло то, что Япония не стремилась заключать военный союз с Германией на ее условиях. Но суть заключалась в том, что даже если Гитлер мог бы даром получить большой кусок польской территории, ему все равно не терпелось повоевать, а Сталин на протяжении многих лет старался поставить Советский Союз в такое положение, чтобы он мог пожинать плоды подобных действий[4181]. Пакт Сталина с Гитлером не был неизбежным, особенно в части его конкретного содержания. В сложившейся на тот момент ситуации этот пакт представлял собой серьезное достижение с точки зрения интересов Советского государства. В то время как в 1938 году Мюнхенский пакт — итог сговора нацистов с западными державами — выталкивал СССР из европейских дел, сейчас Советский Союз снова заявил о себе как об арбитре европейской силовой политики. К тому же начали сбываться революционно-экспансионистские фантазии, озвученные Мехлисом[4182].

Сгорая от враждебности к Англии, Сталин, по-видимому,