Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Цензура препятствовала публичному упоминанию того факта, что до 40 % населения на территориях, захваченных СССР, составляли этнические поляки и что сотни тысяч этнических поляков были согнаны со своих мест, высланы или приговорены к принудительному труду, что не менее 30 тысяч этнических украинцев пытались найти убежище в зоне германской оккупации, что некоторые советские бойцы дезертировали и пытались пробраться в германскую зону и что даже некоторые евреи, большинство из которых устремились в советскую зону, предпочли возвращение домой и жизнь под нацистской оккупацией жизни при советской власти[4133]. Как бы советское население отнеслось к подобным сообщениям, мы никогда не узнаем. Однако известно, что многие простые советские граждане видели справедливость в борьбе против польского «классового и национального угнетения», а также в пересмотре границы, навязанной «империалистическим» Рижским договором с Пилсудским (1920 год), и в воссоединении «братьев по крови» — украинцев и белорусов[4134]. Белорусская Советская Социалистическая Республика во второй раз удвоилась в размерах (в первый раз это произошло в 1924–1926 годах, когда ей отдали земли, отрезанные от РСФСР). Исполнились мечты украинских ирредентистов. «Захват (Западной) Украины и Белоруссии всеми одобряется», — записывал в дневнике осенью 1939 года критик режима геохимик Вернадский. — «…политика Сталина — Молотова реальная, и мне кажется, правильная, государственная — русская»[4135].

Троцкий расценивал сталинское вторжение как прогрессивное событие, несмотря на контрреволюционные наклонности, которые он приписывал советскому вождю. «…в областях, которые должны войти в состав СССР, московское правительство проведет меры экспроприации крупных собственников и огосударствления средств производства, — объяснял он. — Такой путь более вероятен не потому, что бюрократия верна социалистической программе, а потому, что она не хочет и не может делить власть и связанные с нею привилегии со старыми господствующими классами оккупированных областей». Троцкий ссылался на пример Наполеона: «Первый Бонапарт приостановил революцию при помощи военной диктатуры. Однако, когда французские войска вторглись в Польшу, Наполеон подписал декрет: „Крепостное право отменяется“. Эта мера диктовалась не симпатиями Наполеона к крестьянству и не демократическими принципами, а тем фактом, что бонапартистская диктатура опиралась не на феодальную, а на буржуазную собственность. Так как бонапартистская диктатура Сталина опирается не на частную собственность а на государственную, то вторжение Красной Армии в Польшу естественно должно повести за собой ликвидацию частной капиталистической собственности, чтоб таким путем привести режим оккупированных территорий в соответствие с режимом СССР»[4136].

Советское лицемерие и злоба приобретали эпические масштабы. Как раз тогда, когда Красная армия 17 сентября перешла границу и вторглась в Польшу, велись натурные съемки для фильма «Первая конная» по пьесе Вишневского о советско-польской войне 1920 года. В этом фильме организаторами еврейских погромов времен Гражданской войны изображались поляки, а не украинцы. 21 сентября с большим успехом прошла премьера фильма «Огненные годы» режиссера Владимира Корш-Саблина, тоже посвященного советско-польской войне 1920 года. (Один критик сквозь зубы называл картину успешной «не столько в силу своих художественных достоинств, сколько в силу ее политического значения»[4137].) Снятый в Белоруссии фильм Юрия Тарича «Одиннадцатое июля», премьера которого состоялась 20 октября, тоже был посвящен событиям войны 1919–1920 годов: в нем изображалось, как пьяные польские солдаты пристают к белорусским девушкам и заставляют их танцевать с собой на пепелище, оставшемся от их оккупированного села, и как затем советские партизаны наносят ответный удар и, объединившись с Красной армией, 11 июля 1920 года освобождают Минск[4138]. «Одиннадцатое июля» в порядке изощренного издевательства показывали польским пленным в советских лагерях[4139].

Восточная Польша в каком-то отношении стала для Сталина его Судетской областью, причем эта аналогия находила отзвук и в некоторых кругах Лондона и Парижа: в конце концов, новые границы соответствовали линии, когда-то предложенной британцем — лордом Керзоном. С точки зрения Сталина, Польша годами отвергала все предложения о налаживании двустороннего сотрудничества в сфере безопасности. А после того, как вермахт пришел в движение, аннексия этих восточных польских регионов стала просто необходимой, чтобы вся Польша не досталась Гитлеру. Затем он мог бы создать в Восточной Польше марионеточное украинское государство, которое, в свою очередь, можно было бы использовать для нажима на Москву с целью отторжения Советской Украины в порядке «объединения» всех украинских земель. Собственно говоря, точно такой же была аргументация Польши, когда она приняла участие в гитлеровском расчленении Чехословакии (и не позволила Германии захватить всю ее территорию)[4140]. Сейчас же, вместо того чтобы допустить появление немецких войск вблизи Минска, откуда было уже не очень далеко и до Москвы, Сталин, как он отмечал в частном порядке, сумел «распространить социалистическую систему на новые территории с их населением»[4141]. Аннексия также позволила захватить богатые архивы польской разведки — к большому удовольствию Сталина, который мог ознакомиться с тем, как поляки выставляли его и его режим[4142]. Как отчитывался НКВД, в конфискованных польских архивах были обнаружены имена 186 тайных агентов — настоящих агентов, — действовавших на территории СССР, и это дало возможность приступить к их нейтрализации[4143].

Политическая экономия

На протяжении всех этих внешнеполитических игр Сталин в частном порядке вел непрерывную беседу с Лениным, перечитывая работы своего учителя, отмечая заинтересовавшие его места бумажными закладками, записывая на полях комментарии. Например, в своем экземпляре переизданной в 1939 году книги «Материализм и эмпириокритицизм» (1909), философской работы с нападками на большевика-неленинца Александра Малиновского, более известного как Богданов (1873–1928), Сталин приписал: «1) слабость, 2) лень, 3) глупость — единственное, что может быть названо пороками. Все остальное при отсутствии вышеназванного составляет, несомненно, добродетель»[4144]. Однако Сталин столкнулся с огромными трудностями при работе над учебником марксистско-ленинской политической экономии, где затрагивались такие темы, как трудовая теория стоимости, роль и значение денег, различия в заработной плате, торговля, цены. В 1939 году он получил второй вариант учебника (всего их в 1938–1941 годах было написано шесть) и испещрил его замечаниями[4145]. По его оценке, этот текст был не лучше впервые вышедшего в 1910 году и в последний раз переизданного в 1925 году старого «Начального курса политической экономии» авторства Богданова, с которым он продолжал сверяться. Ощущавшаяся Сталиным необходимость в новом курсе марксистской политической экономии, основанном на 22-летнем советском опыте, еще раз демонстрировала принципиальную приверженность Сталина идеологии и рассмотрение им исторических явлений сквозь призму теории.

Политическая экономия реального мира тоже давала о себе знать в «Уголке». Экономическая подготовка к войне требовала стопроцентного использования рабочей силы, какой бы низкой ни была