Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

потому японские читатели не знали, что согласно гитлеровской расовой иерархии жители Восточной Азии тоже были недочеловеками[4091].) Сталин приказал прочесть книгу Гитлера и своим приближенным[4092]. Одолели ли они ее, не известно, но некоторые по крайней мере осознали экзистенциальную угрозу, которую нес с собой нацизм вдобавок к традиционному германскому империализму. «Не помню, сколько страниц прочел, но осилить целиком не смог морально», — впоследствии вспоминал Хрущев. «Я не мог тогда ее читать, потому что меня буквально выворачивало; не мог спокойно смотреть на такие бредни, мне стало противно, не хватило терпения, и я ее бросил, не дочитавши»[4093]. Судя по всему, члены Генерального штаба и сотрудники наркомата иностранных дел тоже не могли ее дочитать, а некоторые из них не принимали бредни Гитлера всерьез[4094].

Сталин взял один из своих толстых цветных карандашей и подчеркнул ряд беспардонных мест в трактате Гитлера о нацистском Drang nach Osten («Натиске на Восток»). Например: «И когда мы сегодня говорим о новой земле в Европе, то мы можем думать только о России и подвластных ей окраинах… Будущей целью нашей внешней политики должна быть… восточная политика в смысле приобретения необходимой для нашего германского народа территории». Также Сталин подчеркнул некоторые места в русском переводе (1935) работы Конрада Гейдена «История национал-социализма» (Цюрих, 1934), такие как: «Не умеющий владеть собой Гитлер просто не знает, что он обещает, его обещания не могут считаться обещаниями солидного партнера. Он нарушает их, как только это в его интересах, и при этом продолжает еще считать себя честным человеком»[4095]. Гейден подчеркивал, что противники Гитлера, так же как и его (временные) союзники, опасно недооценивают его. Также Двинский ознакомил Сталина с оценками мощи нацистской Германии, сделанными советской военной разведкой: сухопутная армия в 3,7 миллиона человек, почти наполовину механизированная, военно-воздушные силы численностью 400 тысяч человек, 60 тысяч моряков, более 3 тысяч танков, 26 тысяч пушек и минометов, 4 тысячи самолетов, 107 боевых кораблей[4096].

Вермахт, воспользовавшись малой мобильностью польской армии и ее слабыми коммуникациями и управлением, вышел на окраины Варшавы уже на вторую неделю боев. «Операция проводилась как театральный спектакль, — вспоминал Хрущев. — Немцы заранее расставили кинокамеры. Сражения снимались и на суше, и на море, и потом они старались как можно шире распространить этот фильм во всех странах мира». Гитлер «предложил, чтобы Сталин взял этот фильм и показал его через нашу сеть кинотеатров, чтобы наши зрители увидели, как немцы разделались с Данцигом, с Польшей, со всей Европой». Сталин обещал это сделать при условии, что Гитлер даст согласие показать аналогичный советский фильм массовой аудитории в Германии, но Гитлер отказался. «Тем не менее, — отмечал Хрущев, — немцы прислали нам этот фильм и мы посмотрели его вместе со Сталиным. Он вправду оставлял тягостное впечатление»[4097]. Хотя «Правда» (11.09.1939) противопоставляла организационные и технические достижения Германии «смехотворной мышиной возне» Англии и Франции, сцены германских военных побед в Польше не попадали в советскую кинохронику. У Сталина имелись собственные предпочтения. 15 сентября неопознанный самолет вторгся в советское воздушное пространство над Олевском на Украине. Он был обстрелян советскими войсками и совершил вынужденную посадку; оказалось, как сообщали «Известия», что это был немецкий бомбардировщик[4098].

Кому нужна война?

В тот же день 15 сентября после напряженных перепалок в Токио и разных проволочек японцы согласились на прекращение огня в пограничной войне. Соглашение, подписанное японским послом и Молотовым, вступало в силу в 2 часа ночи 16 сентября и предусматривало последующую работу комиссии по демаркации границы[4099]. Поражение, которое потерпела Япония у деревни Номонган, усугубило ее серьезную потерю лица из-за заключения ее союзницей, Германией, пакта о ненападении с СССР[4100]. В 2 часа ночи 17 сентября, ровно через сутки после начала перемирия, Сталин уведомил германское посольство, что через четыре часа начнется вторжение Красной армии в Польшу. «С целью избежать инцидентов Сталин настойчиво просит проследить за тем, чтобы германские самолеты сегодня не залетали восточнее линии Белосток — Брест — Литовск — Лемберг [Львов], — докладывал Шуленбург в Берлин. — Советская авиация сегодня начнет бомбардировку района к востоку от Лемберга. Я обещал приложить все усилия к тому, чтобы уведомить германские ВВС, но ввиду того, что времени осталось мало, просил, чтобы сегодня советские самолеты не подлетали слишком близко к вышеуказанной линии». Сталин ответил отказом на эту просьбу, но позволил Шуленбургу отредактировать текст советского заявления о Польше, чтобы оно не оскорбляло чувства немцев[4101].

С советской стороны объявления войны не было. Потемкин в 3.15 утра вызвал польского посла Гжибовского и зачитал ему ноту от имени Молотова об одностороннем аннулировании советско-польского договора о ненападении; посол отказался брать документ[4102]. Польское верховное командование еще в июне предсказывало, что Красная армия нападет на Польшу «только под конец войны, если неблагоприятное развитие событий обратится против нас и русское правительство сочтет, что Польша проиграла кампанию»[4103]. Молотов выступил с заявлением по радио, оправдывая советские военные действия распадом польского государства и грядущим хаосом в стране. «Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу», — заявил он[4104]. В реальности польское правительство продолжало функционировать, перебравшись в Куты — местечко на юго-востоке страны, с польской стороны границы с Румынией. Хотя верховное главнокомандование Польши фактически утратило контакт со своими армиями, те сохранили около 50 % живой силы и до сих пор оказывали сопротивление вермахту в центре и на юго-востоке Польши[4105].

Власть в СССР принадлежала настолько узкому кругу людей, что Николай Кузнецов, нарком Военно-морского флота, не был заранее проинформирован о советском вторжении в Польшу. Он отправился к Молотову жаловаться, указывая, что если ему не доверяют, то он не может находиться на такой высокой должности. «Он [Молотов] в ответ предложил мне читать сообщения ТАСС, которые приказал посылать мне с этого дня, — вспоминал Кузнецов. — Но разве это дело — наркому Военно-Морского Флота узнавать о крупных военных и политических (особенно военных) событиях, которые его касаются, из иностранных источников?!»[4106]

Между тем немецкие генералы пересекли советско-германскую демаркационную линию, указанную в секретном протоколе (она проходила по рекам Писса, Нарев, Висла и Сан). Шуленбург еще 4 сентября предупредил Молотова, что вермахт, преследуя польские силы, может временно зайти в советскую часть Польши. На следующий день Молотов ответил ему в примирительном тоне: «Мы понимаем, что по мере развития операций одна из