Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

сторон или обе стороны могут быть вынуждены временно пересечь демаркационную линию между сферами интересов обеих сторон; однако такие случаи не должны воспрепятствовать строгому выполнению принятого плана»[4107]. Впрочем, не известно, знали ли немецкие генералы о секретном протоколе к пакту и о точном прохождении границы между сферами влияния. Сталин не имел никаких гарантий, что нарушение демаркационной линии будет временным и что пакт сам по себе не был обманом. Когда эти нацисты держали слово — может, в связи с Мюнхенским пактом? Генерал Кестринг, принятый в «Уголке» вместе с Шуленбургом ранним утром 17 сентября, попросил задержать наступление Красной армии, чтобы немцы успели убраться с дороги. Сталин ответил отказом. Около 600 тысяч бойцов Красной армии, хлынувших в Восточную Польшу, почти не встречали польских войск, но кое-какие немецкие части действительно попали под советский огонь. В Польше находился сам Гитлер. Он отбыл туда 3 сентября на своем бронированном поезде «Америка», который сопровождали вооруженные дрезины, и пересек зону военных действий в Померании и Верхней Силезии, направляясь в Данциг, куда он прибыл 19 сентября[4108]. Вместе с Гиммлером, Риббентропом и огромной свитой он разместился в отеле «Казино» в Сопоте (по-немецки — Цоппот), курорте на Балтийском море по соседству с Данцигом.

18 сентября Шуленбург докладывал, что, по словам Сталина, «с советской стороны имеются определенные сомнения в отношении того, что германское верховное главнокомандование будет соблюдать московское соглашение и своевременно отойдет за обговоренную линию». По его словам, Сталин в ответ на его заверения сказал, «что нисколько не сомневается в доброй воле германского правительства. Его озабоченность основывается на известном факте, что все военные очень не любят отдавать занятые ими территории»[4109]. За несколько часов до этого в Берлине в отсутствие генерала Вильгельма Кейтеля и его начальника оперативного отдела генерал-майора Альфреда Йодля, участвовавших в восточной кампании, Вальтер Варлимонт, старший офицер оперативного отдела, показал заместителю советского военного атташе карту, на которой указывалось, что район Львова и важные нефтяные месторождения Дрогобыча, а также прямая железнодорожная линия на юг из польской Коломыи в Румынию находятся в сфере германских интересов. Однако на карте, подписанной Риббентропом и Молотовым в присутствии Сталина, эти территории отходили к СССР. Варлимонт либо не знал о секретном протоколе, либо преднамеренно делал вид, что не знает о нем, либо просто указывал местонахождение германских сил на тот момент. Молотов вечером 19 сентября вызвал Шуленбурга и заявил, что «советское правительство и лично Сталин удивлены этим очевидным нарушением московских соглашений». Шуленбург назвал происходящее недоразумением[4110].

Тем не менее 19–20 сентября 1939 года наступающие части Красной армии, приближаясь к Львову (Лембергу) — городу неподалеку от Брест-Литовска, где немцы в 1918 году навязали свою волю Советской России, — были встречены огнем немецкой артиллерии. И Красная армия, и вермахт понесли потери[4111]. В самом ли деле немцы по ошибке приняли наступающие советские войска за поляков, как утверждают некоторые? Или они отлично знали, по кому стреляют? Мы никогда этого не узнаем. Однако темпы и глубина наступления советских войск в Восточной Польше привели в изумление снисходительно настроенный немецкий генералитет[4112].

19 сентября в «освобожденном» Данциге Гитлер упивался оказываемыми ему почестями. «Это государство опиралось на силу и управлялось дубинками полиции и армии», — сказал фюрер о Польше без всякого намека на иронию[4113]. Улицы этого города, населенного преимущественно немцами, как и улицы Вены годом ранее, были украшены свастиками и цветами и полны восхищенных жителей. В какой именно момент и при каких обстоятельствах фюрер узнал о вооруженных столкновениях подо Львовом, не известно[4114]. Риббентроп по телефону наказал Кестрингу попытаться изменить прохождение обговоренной демаркационной линии, чтобы этот регион (Борислав — Дрогобыч) с его нефтяными месторождениями отошел Германии. 20 сентября Кестринг несколько раз звонил в советский наркомат обороны. «К востоку от Львова произошли столкновения советских танков с немецкой пехотой, — сообщил он по телефону. — Существуют разногласия в отношении того, кому брать Львов. Наши части не могут отойти, пока мы не уничтожим польские силы». Кестринг по приказу из Берлина предложил, чтобы немецкие и советские войска вместе штурмовали Львов, после чего немцы смогут отдать город русским[4115]. Советское руководство ответило отказом. Также Шуленбург передал Молотову просьбу Риббентропа о том, чтобы месторождения нефти, захваченные немцами, остались за ними, но Молотов отверг ее, так же как и запасное предложение Шуленбурга о временной немецкой военной оккупации в ожидании окончательного политического урегулирования[4116].

Кому-то нужно было уступить. 20 сентября Кестринг получил приказ от самого Гитлера содействовать переговорам о немедленном выводе немецких войск из Львова, уступленного советским властям. Ворошилов принял Кестринга и спросил его, что было причиной вооруженных столкновений. Немецкий атташе ответил, что это был всего лишь мелкий локальный инцидент. Он пошутил, что Варлимонт, показывавший карту советским представителям в Берлине, был нефтяником и, вероятно, соблазнился нефтяными месторождениями. Кестринг показал свою карту, на которой черным цветом был показан фронт немецких войск, а синим — обговоренная демаркационная линия, и снова дал обещание, что немецкая армия отступит[4117]. Но даже оставляя передовые позиции в Восточной Польше, вермахт продолжал обстреливать Красную армию.

22 сентября Гитлер прилетел из Сопота на окраины Варшавы, чтобы увидеть учиненные им разрушения[4118]. В тот же день Львов после капитуляции его защитников был занят советскими войсками, а к следующему дню Красная армия установила полный оперативный контроль над польской территорией вплоть до рек Нарев, Висла и Сан; этой победе, достигнутой за пять дней, отчасти способствовал тот факт, что польское командование отдало приказ без необходимости не вступать в бой с советскими силами, а приготовиться к эвакуации в Венгрию или Румынию[4119]. Во второй половине дня 23 сентября в Брест-Литовске был проведен совместный торжественный военный парад в честь состоявшейся утром того же дня передачи города немцами советским войскам. Парад принимали, стоя на импровизированной трибуне, командиры танковых войск Гейнц Гудериан, родившийся всего в 300 милях оттуда, в Хелмно (Кульме), и Семен Кривошеин. Они обменялись рукопожатием. Однако самолеты люфтваффе совершали агрессивные пролеты над самой землей, и к тому же обе стороны сцепились из-за взятых в городе трофеев[4120]. Гудериан в частном порядке отмечал, что отказываться от Бреста было для немцев «невыгодным»[4121]. Немецкие командиры потеряли многих своих людей, захватывая эти галицийские территории с нужной им нефтью, и они были крайне недовольны необходимостью отдавать их русским. (Сталин также сумел оставить за собой хлебные нивы Волыни.) Гальдер, планировавший эту