Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

пришлось вести только локальную войну[4063]. Генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий вермахта, решил, что Гитлер на самом деле не знает, как быть[4064]. Мог ли фюрер на самом деле дать задний ход на глазах у приближенных к нему военачальников, немецкого народа и всего мира? Пошел бы он на риск мировой войны из-за польских территорий, которые, вероятно, мог бы получить путем переговоров? Чемберлен по-прежнему предлагал, чтобы поляки отдали часть своих земель Германии, хотя те недвусмысленно отвергали эти предложения. Риббентроп справедливо полагал, что британский премьер-министр изыскивает способ отказаться от своих обязательств[4065]. Даже если Гитлер желал воевать, не было ли в стратегическом плане наиболее разумным принять английские предложения относительно Данцига и Польского коридора, после чего польское правительство отвергло бы их и тем самым дало бы Англии, а также, вероятно, и Франции твердый предлог для того, чтобы отказаться от своих гарантий польской независимости и остаться в стороне?

В итоге почти в полной изоляции оказалась Германия, а не Польша. 26 августа 1939 года Муссолини отправил в Берлин еще одно послание: он «немедленно» выступит, если Германия поставит Италии 7 миллионов тонн бензина, 6 миллионов тонн угля и 2 миллиона тонн стали наряду с удовлетворением прочих чрезмерных и невыполнимых требований[4066]. Гитлер не мог ничего ожидать от своей второй союзницы по Антикоминтерновскому пакту — Японии, увязшей в войне с Китаем, а сейчас еще и впутавшейся в проигранный пограничный конфликт с СССР. И в этих обстоятельствах, когда ни Италия, ни Япония не были готовы и не желали оказывать физическую и моральную поддержку фюреру, на его стороне неожиданно оказался только Сталин с его «жидобольшевиками». Таковы причуды большой стратегии.

При подписании пакта Сталин предложил издевательский тост «за нового антикоминтерновца Сталина» (после чего, по словам Молотова, подмигнул ему). Однако при расставании Сталин сказал Риббентропу со всей откровенностью: «Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Он [так в тексте] может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера»[4067]. Это и был истинный «стальной пакт».

Гитлер подтвердил свои боевые приказы. Каким был ход его мыслей, остается только гадать. «В своей жизни, — сказал Гитлер Герингу 29 августа, — я всегда шел ва-банк»[4068]. В тот же день решительно настроенная Польша пожелала выдвинуть свои войска на передовые позиции и объявить всеобщую мобилизацию. Бельгия и Нидерланды, лежавшие на пути нацистов во Францию, объявили всеобщую мобилизацию уже 23 и 28 августа соответственно, и никто не требовал от них, чтобы они отменили ее, однако англичане и французы призывали Варшаву задержать приказ, чтобы дать нацистам возможность в последний момент отступить, после чего предполагались переговоры, если бы их удалось провести в отсутствие угроз. Однако Геббельс записывал в дневнике: «Фюрер считает, что Англия по-прежнему не желает идти на компромисс. Колебания недопустимы»[4069]. 31 августа Гитлер приказал удвоить выпуск нового дальнего «чудесного бомбардировщика» (Ю-88), предназначенного для использования против Англии и Британской империи.

В ту же ночь благодаря заранее спланированной нацистской провокации появился и casus belli: войска СС, одетые в польскую форму, напали на германскую пограничную заставу и радиостанцию, убив семерых человек (шестерых заключенных из концлагеря Заксенхаузен и одного пропольски настроенного немца, переданного гестапо) и передав в эфир сообщение на польском языке[4070]. 1 сентября после предрассветной воздушной бомбардировки на польскую территорию вторглись 62 дивизии вермахта — почти 1,5 миллиона человек. Гитлер, согласно выражению Бисмарка, начал свою игру в «железные кости».

Недоверие

1 сентября в 10 часов утра фюрер прибыл в Кролль-оперу, чтобы выступить перед Рейхстагом (который был созван только в 3 часа ночи). Его встретили стоя овацией. Британская и французская дипломатические ноты, доставленные в тот день в Берлин, грозили войной, если германское правительство «не согласится» вывести свои войска из Польши и не «выразит готовности» к переговорам. На вопрос о том, являются ли их ноты от 1 сентября ультиматумом, англичане и французы ответили однозначным «нет»[4071]. Муссолини, отчасти с целью сохранить лицо, снова вмешался, поддержав идею международной конференции, которую Чемберлен уже предложил Гитлеру (Лондон поддерживал связь с Римом)[4072]. Пока французы тянули время, чтобы эвакуировать Париж и приграничные территории и прикинуть свои предполагаемые шаги, обе западные державы также пытались скоординировать мобилизацию своих армий, и в британском парламенте царил некоторый хаос. Наконец, 3 сентября, после того как Гитлер так и не дал внятного ответа на пробные мирные предложения, одновременно развивая военное вторжение, а в Палате общин возник бунт против Чемберлена и Галифакса, сначала Англия, а затем и Франция (Даладье) объявили войну Германии. Гитлер якобы был «ошеломлен»[4073]. На самом деле он понимал, что англичане и французы будут вынуждены объявить войну. Но в тот момент он уже не мог отступить[4074]. В любом случае он рассудил, что с точки зрения судьбы Германии и немецкой расы война за уничтожение западных держав в какой-то момент станет неизбежной[4075].

В это трудно поверить, но польский режим так и не составил полноценный военный план на случай германского нападения, даже после того, как захват Чехословакии сильно облегчил нацистам путь в Варшаву. Авторы польских чрезвычайных планов имели в виду только войну с Советским Союзом. Большинство польских военных баз снабжения находилось на западе страны, считавшемся тылом[4076]. И сейчас, вместо того чтобы создать глубокий оборонительный рубеж на Висле, который можно было бы удержать, польское командование выдвинуло большую часть своих сил вперед, в Познанский выступ, где эти войска были окружены и уничтожены. На севере части вермахта уже 3 сентября пересекли Польский коридор и установили связь с германской Восточной Пруссией. В тот же день Риббентроп дал Шуленбургу в Москву телеграмму, в которой просил его, чтобы тот ненавязчиво поторапливал советские власти «в соответствующий момент» оккупировать сферу своих интересов в Польше, определенную в соответствии с пактом, и добавлял, что это было бы «облегчением для нас»[4077]. Разумеется, цель заключалась не в том, чтобы заручиться подмогой для вермахта, ведущего военные действия, а в том, чтобы окончательно испортить отношения между СССР и западными державами. (Гейдрих распинался перед своими подчиненными: «Тогда Англия будет вынуждена объявить войну и России».) Молотов держался уклончиво. Польская армия насчитывала примерно 39 дивизий и 16 кавалерийских бригад, а также резервы, в то время как Гитлер мобилизовал 54 дивизии (из 80 существовавших на тот момент). Сталин хотел посмотреть, как