Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

и окружение японцев при одновременном нанесении лобового сковывающего удара. Жуков, которому предстояло исполнять этот план в пустынных степях Монголии, в выступе шириной 45 миль и глубиной 20 миль, вел тщательную подготовку. Обширные, малозаселенные азиатские территории СССР, переходящие в Монголию — удаленные от советских промышленных центров, отличающиеся сложным рельефом и суровым климатом, — были кошмаром с точки зрения логистики, однако четыре тысячи грузовиков позволили одолеть 400-мильный разрыв между войсками и ближайшей железнодорожной станцией и доставить все необходимое для первого массового применения советских танков и самолетов на поле боя. Полномасштабное вторжение Японии изменило стратегический расклад в пользу Советского Союза, но Квантунская армия, не воевавшая в Китае, проигнорировала этот факт. Китай отвлекал на себя намного больше японских сил — 28 из 38 японских дивизий на азиатском материке, чем Испания — сил нацистской Германии (которая поддерживала одну из сторон в гражданской войне, а не вела завоевательную войну)[3998]. Это была одна из причин, по которой верховное командование в Токио заблокировало намерения Квантунской армии начать массированное наступление, одобрив только операцию по изгнанию советских сил с берегов Халхин-Гола, о чем стало известно советской военной разведке: Хоцуми Одзаки, левый функционер из японского кабинета министров, работавший на Зорге, узнал, что японское руководство, уделявшее все внимание Китаю, было твердо намерено не допустить эскалации конфликта с СССР. Невозможно установить, не придавало ли это Сталину еще больше храбрости, однако он, как и Красная армия, уже играл по-крупному.

Плотная облачность мешала вести воздушную разведку, препятствуя попыткам японцев определить численность советских сил. Квантунская армия использовала аэростаты наблюдения, первый из которых был расстрелян советским истребителем из пулемета, пробыв в воздухе всего несколько часов. Впрочем, Жуков в любом случае тщательно маскировал свои огромные ударные силы. Он и его команда использовали машины для создания шума, заставляя японцев палить в пустоту и тем самым притупляя их реакцию на громкие звуки и позволяя под покровом шумовой завесы перемещать советскую военную технику. Кроме того, Жуков выдвигал технику и войска на исходные рубежи только по ночам. Зная, что японцы прослушивают телефонные линии и перехватывают радиосигналы, Жуков распространял ложные сообщения, закодированные примитивным шифром, о том, что Красная армия придерживается чисто оборонительной тактики и ведет подготовку к возможным военным действиям в осенние месяцы[3999]. Советское командование располагало подробными сведениями о местоположении и перемещениях всех японских войск в Маньчжоу-Го[4000]. Правда, Жуков, выказывая подозрительность сродни сталинской, считал большую часть поступавших к нему разведданных сомнительными. Поэтому он организовал собственную наземную разведку, которая дополнялась аэрофотосъемкой. Наконец, узнав, что японских офицеров по воскресеньям отпускают в увольнение, Жуков бросил всю свою 1-ю армейскую группировку в наступление через Халхин-Гол в воскресенье 20 августа, в 5.45 утра[4001]. Красная армия обеспечила себе решающую оперативную внезапность[4002].

Японская разведка хронически и вопиющим образом недооценивала советские возможности, чему виной были не только дезинформационные мероприятия Жукова, но и ее собственные предубеждения, а также доклады сбежавшего год назад Люшкова, чьи откровения лишь укрепляли японцев в их расистской снисходительности. Самые крупные просчеты были связаны именно с тем, что занижал Люшков: с численностью и огневой мощью механизированных корпусов и дальнобойной артиллерии. Собственно говоря, хотя японские войска на границе превосходили советские численностью — до 75 тысяч человек против 57 тысяч у Жукова, — Красная армия имела колоссальное превосходство в технике: почти 600 танков, более 500 орудий, 515 истребителей[4003]. На советских заводах в большом количестве собирались тяжелые танки, имевшие полное преимущество над легкими японскими танками. При этом красноармейцы хитроумно использовали рояльную проволоку, чтобы лишить японские танки хода и спокойно расправиться с ними: к подобной изобретательности прибегают, когда не недооценивают своего противника. Более того, открытые монгольские степи и невысокие песчаные сопки оказались очень подходящими для механизированной войны (сражения на улицах испанских городах преподали советским военачальникам совсем другой урок), и Жуков добился превосходной координации между действиями танков, мотопехоты, артиллерии и авиации. Эти высоты стратегии, тактики и управления войсками поразили и японцев. Не меньшим достижением была и доставка тысяч тонн боеприпасов, продовольствия и топлива по скверным монгольским дорогам — из Забайкальского военного округа ежедневно прибывало более 1300 груженых машин[4004]. Японские солдаты, не снабжавшиеся даже водой, приучились вымачивать полотенца в ночной росе и потом жевать их[4005].

Насаждавшийся у японцев культ боевого духа, постепенное введение частей в бой, ничтожная наземная поддержка, слабая артиллерия и скверное снабжение в сочетании с доктриной, запрещавшей капитуляцию, даже перед лицом превосходящей огневой мощи, не могли не привести к катастрофе[4006]. Сталину всегда везло с врагами: Троцким — Зиновьевым — Каменевым — Бухариным, а теперь и с Квантунской армией. Также ему повезло с Жуковым, с которым Сталин, насколько известно, даже никогда не встречался, но тот проявил себя как уверенный командир корпуса, чье оперативное мастерство выявило слабые навыки Японии в ведении мобильной войны. Вообще говоря, неудача на Халхин-Голе могла бы обернуться для Жукова гибелью в застенках НКВД[4007]. Но в то же время это можно было сказать о любом советском командире. Жуков проявил готовность брать на себя большую ответственность и идти на риск. Он был решительным, несентиментальным, даже безжалостным человеком — совсем как Сталин. На третий день массированного танкового наступления, когда японцам удалось закрепиться на стратегически важной высоте и советские войска начали нести огромные потери, Сталин предложил Жукову на несколько дней остановить наступление и произвести перегруппировку сил. Жуков ответил резким отказом[4008].

Уже на следующий день, 24 августа 1939 года, когда Риббентроп покидал Москву, японцы предприняли отчаянную лобовую атаку — при ярком свете дня, без разведки, без предварительного артиллерийского и воздушного удара по советским позициям. Это был в буквальном смысле самоубийственный натиск. Японские командиры приказывали своим солдатам погибать, но не сдаваться. Не прошло и недели, как Жуков 28 августа уже телеграфировал Ворошилову: «Японо-маньчжурские войска, нарушившие границу МНР… полностью окружены и уничтожены»[4009].

Японские потери составляли 18 тысяч человек (8 тысяч убитых, 8800 раненых, 1200 заболевших), однако победоносная Красная армия понесла еще большие потери — 9703 убитых и 15 952 раненых, что составляло почти 40 % от задействованных сил[4010]. Тем не менее берега Халхин-Гола были очищены от японцев грубым натиском индустриализованной силы, невзирая на потери. 39-летний Штерн в качестве наиболее высокопоставленного командира и члена ЦК стоял первым в списке награжденных за эти события званием Героя Советского Союза. 43-летний Жуков в уведомлении о присвоении этого звания аттестовался как