Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

«прекрасный организатор, человек несгибаемой воли и безмерной отваги»[4011]. К этому можно было добавить неуемное желание очистить свое имя от гнусной клеветы времен террора и завоевать расположение Сталина[4012].

Потрясение

Разгром, устроенный Жуковым Квантунской армии с ее бездарным командованием, принес обширные трофеи в виде японских оперативных документов и шифров и пошатнул ее репутацию[4013]. «Мы были просто потрясены итогами», — признавала влиятельная газета «Асахи Симбун»[4014]. Японцы, как узнал Сталин от своего посла, а также от Зорге, агента военной разведки, были до глубины души потрясены и пактом, заключенным Гитлером с их врагом[4015]. Опозоренное правительство в Токио подало в отставку. Лишившийся своей должности премьер-министр, обманувший императора, назвал германо-советскую сделку «запутанной и непонятной»[4016].

Однако пакт вызвал потрясение и в СССР. Некоторые пролетарии рыдали при известии о договоре с нацистами[4017]. В значительной степени благодаря гражданской войне в Испании не только антикапитализм, но и антифашизм (в глобальном понимании) стал одним из столпов коммунистической идеи, советской идентичности и лояльности как во внутреннем, так и в глобальном плане. Ветераны испанской гражданской войны не понимали, зачем они сражались и потеряли столько товарищей, если СССР в итоге заключил пакт с нацистами. Эренбург, по-прежнему живший в Париже как корреспондент «Известий», утверждал, что он на восемь месяцев лишился аппетита[4018]. Тухачевский и другие высшие советские военачальники и агенты разведки были расстреляны за мнимые связи с германскими военными, в то время как Борис Ефимов на своих хлестких карикатурах, врезавшихся в память, рисовал Троцкого, танцующего рука об руку с Гитлером. В борьбе с мнимыми агентами Гитлера «разрушив партию и обезглавив армию, — писал Троцкий, — Сталин открыто ставит ныне свою кандидатуру на роль… главного агента Гитлера»[4019].

Сталин не стал устраивать пленум ЦК для утверждения пакта, а в прессе не раздавалось обычных воплей о массовых митингах одобрения на заводах и в колхозах. Коминтерн получил еще один моральный и психологический удар. «Публикация снимков, на которых большевики улыбались нацистам, и объявление о подписании пакта между Германией и СССР потрясли нас», — писал Хесус Эрнандес, вступивший в Коммунистическую партию Испании еще в 1922 году, в 15-летнем возрасте, и более пяти лет просидевший за это в тюрьме[4020]. Ошеломленный Георгий Димитров послал Сталину, Жданову и Молотову резюме реакций со стороны западных коммунистов, тщательно отбирая все высказывания в поддержку позиции Москвы, но просил, чтобы Сталин принял его и помог ему с решением «исключительных проблем», возникших в связи с выдачей распоряжений коммунистическим партиям по всему миру[4021]. Сталин принял его в «Уголке» 7 сентября вместе с Молотовым и Ждановым. «Идет война между двумя группами капиталистических стран (бедных и богатых с точки зрения колоний, сырья и т. д.) — за передел мира, за мировое господство! — злорадствовал Сталин. — Мы не видим ничего плохого в том, чтобы они хорошенько повоевали и ослабили друг друга. Будет прекрасно, если усилиями Германии будут поколеблены позиции богатейших капиталистических стран (особенно Англии)»[4022].

Кроме того, Сталин у себя в «Уголке» заявил, что «деление капиталистических стран на фашистские и демократические более не имеет смысла». В его глазах такое деление никогда не имело большого смысла, даже в 1935 году, когда он позволил Коминтерну провозгласить народный фронт против фашизма, который в лице нацистской Германии превратился в объективно прогрессивную силу: «Гитлер, не понимая и не желая этого, сотрясает и подрывает капиталистическую систему»[4023].

Советская пропаганда совершила поворот кругом. Почти половина всех откровенно антифашистских советских фильмов (всего их с 1928 года было снято только тринадцать) вышла в конце 1938 — начале 1939 года, и в каждом из них Германия изображалась агрессивной страной, причем в первую очередь это относится к «Александру Невскому», первому законченному фильму Эйзенштейна более чем за десять лет[4024]. Этот патриотический эпос с музыкой Прокофьева и народным артистом СССР Николаем Черкасовым в главной роли изображал вторжение тевтонских рыцарей на земли Великого Новгорода в XIII веке, захват ими Пскова (благодаря предательству) и их последующее поражение от рук князя Александра Невского, поднявшего простых людей на борьбу и возглавлявшего их в ходе решающего Ледового побоища, происходящего в фильме под волнующую музыку. Премьера «Александра Невского» состоялась 1 декабря 1938 года, а в апреле 1939 года начальник Комитета по делам кинематографии докладывал, что его посмотрело 23 миллиона человек[4025]. «Кажется, вышло не плохо», — написал Сталин на сценарии, но после подписания пакта фильм был снят с проката[4026].

Многие коммунисты и иностранные попутчики, прежде оправдывавшие чудовищный террор, в том числе борьбой с фашизмом, теперь порвали с Москвой. «Все прочие, кто был в мире — социал-демократы, либералы, консерваторы, — имели свою точку зрения, но у нас, марксистов-ленинцев, было научное мировоззрение, — вспоминал Вольфганг Леонгард, немецкий коммунист, учившийся в Москве во второй половине 1930-х годов. — У нас имелся принципиальный ответ на загадки прошлого, настоящего и будущего для всех стран и всех народов»[4027]. Однако сделка с нацистами привела к кристаллизации накапливавшихся у Леонгарда сомнений: «Могучее пролетарское движение Центральной Европы лежало в руинах; танки Гитлера попирали Европу; все соратники Ленина времен русской революции были расстреляны как шпионы; европейские демократии бросили Испанскую республику, а ее революционное движение получило удар ножом в спину от советских агентов; и наконец, Сталин заключил пакт с Гитлером»[4028]. Сохранять лояльность с трудом удавалось даже многим из тех, кто хотел этого. «Это был настоящий позор, и нам долго не удавалось отделаться от этого чувства стыда, — говорила немецкая коммунистка Рут фон Майенбург, не раз с риском пробиравшаяся из Москвы в нацистскую Германию для выполнения смертельно опасных заданий. — Приходилось призывать на подмогу марксистские идеи об империализме, о международной борьбе, обо всем прочем, чтобы обмануть и успокоить свою совесть»[4029].

Мы снова сталкиваемся здесь с тем, что наделяло коммунизм чрезвычайной силой: с его укорененностью в личных взглядах и биографиях, что вместе с тем делало его крайне уязвимым. Вообще говоря, в сознании тех лояльных коммунистов, которых меньше волновала коммунистическая догматика, пакт пробудил замысловатые великодержавные фантазии. «Может быть, мы сохраняем за собой последнее слово, — записывал в дневнике, прочитав в газете сообщение о пакте, драматург Вишневский, возглавлявший военную комиссию Союза писателей. — В случае войны выступим последними. И — вполне возможно — ударим по той же Германии». Три дня спустя он писал: «Мы: 1) выиграем время; посмотрим военную мощь стран в деле; 2) проверим,