Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

с лица земли». Судя по всему, фюрер полагал, что его театральные ужимки в придачу к пакту со Сталиным вынудят англичан, а вслед за ними и французов отказаться от их обязательств перед Польшей. После того как Хендерсон отбыл во второй раз, Гитлер хлопнул себя по ляжке, донельзя довольный своим представлением. «Чемберлен не переживет этой дискуссии, — заявил он. — Его кабинет падет сегодня же вечером»[3962].

Чемберлен сделал для нацистского вождя больше, чем кто-либо из иностранных политиков, и явно был готов сделать еще больше, лишь бы избежать войны из-за Польши, но игра закончилась. В затянувшейся дипломатической игре в три листика после всех уловок и обманов именно Сталин, а не Чемберлен открыл карту «Гитлер».

В то время как Хендерсон направлялся в Бергхоф, Никита Хрущев, прилетев из Киева, где он был партийным боссом, прибыл на Ближнюю дачу. В этой резиденции Сталина приходилось бывать немногим из московских партийных функционеров, не говоря уже о провинциалах. Сталин сказал, что на следующий день в Москву прилетает Риббентроп, а затем взглянул на своего протеже и улыбнулся. Предположив, что Сталин снова демонстрирует свое извращенное чувство юмора, Хрущев решил ему подыграть и спросил, уж не собирается ли Риббентроп бежать из Германии. Сталин ответил, что получил телеграмму от Гитлера[3963].

Добыча

Майскому стали названивать репортеры британских газет, спрашивая, правда ли, что в Москву летит нацистский министр иностранных дел Риббентроп; советский посол, не зная, что им отвечать, отправился со своей женой Агнией в театр, на постановку «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда[3964]. Предполагаемый секретный визит Геринга в Лондон был отменен[3965]. Риббентроп, летевший на личном самолете Гитлера «Фокке-Вульф Кондор», на ночь (22 августа) сделал остановку в Кёнигсберге и продолжил путь на следующее утро. Для его большой свиты — почти 40 человек — потребовалось два «Кондора». На советской границе, в Великих Луках, случилась настоящая драма. Как правило, знаки на самолетах, если только они не летят на очень низкой высоте, разглядеть с земли невозможно. Сталин с его обычной сверхконспиративностью, судя по всему не посвятил пограничников в тайны своей дипломатии и в итоге едва не расстроил собственный внешнеполитический кульбит. Советские части ПВО обстреляли личный «Кондор» фюрера со свастикой на хвосте и Риббентропом на борту, но промахнулись[3966].

Нацистский министр иностранных дел без промедления прибыл в Москву около 1 часа дня 23 августа, приземлившись на главном московском гражданском аэродроме (около стадиона «Динамо»), на месте, где проходили гулянья по случаю коронации Николая II, когда в давке, устроенной из-за сувенирных кружек, погибло более тысячи человек[3967]. Риббентропа встречал заместитель наркома иностранных дел Потемкин, фамилия которого вызывает ассоциации с пресловутыми «потемкинскими деревнями». Риббентропа в сопровождении личного телохранителя Сталина генерала Власика повезли в Москву на одном из личных бронированных лимузинов Сталина, украшенном нацистским флагом. Это был первый визит Риббентропа в Москву, и, по словам германского военного атташе Кестринга, нацистский министр иностранных дел вел себя «нервозно и возбужденно»[3968]. Первым делом кортеж направился в отошедшее нацистской Германии бывшее австрийское посольство, размещавшееся в заново покрашенном здании в классическом стиле в самом центре старой Москвы. После короткой трапезы Риббентроп в сопровождении Шуленбурга и Хильгера менее чем через три часа после прибытия уже проходил в кремлевские ворота. Там их встретил незаменимый, невзрачный на вид Поскребышев в форме полковника, который провел их наверх в кабинет Молотова. Там присутствовал и Сталин, что стало для немцев сюрпризом[3969].

Шуленбург, который провел в Москве уже почти пять лет, никогда даже не говорил со Сталиным[3970]. Прежде Шуленбург служил в Тегеране, и его московская квартира в Чистом переулке «представляла собой обширную выставку великолепных исфаханских ковров, развешанных по стенам, и старинного оружия — щитов, украшенных вязью узоров, сабель и мечей», — писал функционер советского наркомата иностранных дел, добавляя: «Повсюду висели персидские миниатюры, включая множество эротических, что в те дни весьма шокировало»[3971]. В кабинете у Молотова невысокий Сталин, одетый в полувоенный китель и мешковатые штаны цвета хаки, составлял разительный контраст с рослым Риббентропом в костюме европейского покроя[3972]. Также присутствовали несколько помощников и переводчиков (ни Сталин, ни Молотов не знали немецкого)[3973]. Единственным военным, которого Сталин задействовал и в отвлекающей операции (в финальных переговорах с Драксом), и на главном поле боя (в переговорах с Риббентропом), был пожилой Шапошников, начальник советского Генерального штаба. (Шапошников трясся в присутствии Сталина — не потому, что не мог держать себя в руках, а потому, что страдал болезнью Паркинсона[3974].) Риббентроп привез с собой подписанный Гитлером документ, наделявший его «всеми полномочиями» для подписания государственного договора[3975]. Самую большую тревогу у нацистского министра внутренних дел — помимо боязни получить расстройство желудка из-за советской антисанитарии — вызывала перспектива столкнуться с fait accompli в виде англо-франко-советского военного соглашения. Помимо этого, Риббентроп опасался, что хитрые большевики затянут переговоры с ним.

В Бергхофе, отпустив Хендерсона, Гитлер нервно мерял шагами террасу и искал глазами знамения над величественными зальцбургскими горами: говорили, что бирюзовое небо стало сперва фиолетовым, а затем багрово-красным[3976]. Сталин из донесений своих шпионов, от своего поверенного в делах в Берлине Астахова и даже от самого Шуленбурга уже несколько недель знал о грядущем немецком нападении на Польшу. Безрассудство Гитлера наделяло Сталина огромным преимуществом, и он воспользовался им. Накануне прибытия франко-британской военной миссии в Москву Риббентроп прислал формальное предложение о разграничении сфер влияния, но Сталин выставил в ответ собственное предложение, и Гитлер его принял[3977]. Обе стороны договорились — в случае неназванного конфликта в Польше — разделить страну, проведя демаркационную линию прямо через Варшаву. Германия заявляла о своей «незаинтересованности» в Бессарабии, которой владела Румыния. В сталинскую сферу влияния также входили Финляндия, Эстония и Латвия севернее Даугавы; южная часть Латвии и Литва доставались Гитлеру. Однако сейчас Сталин захотел также получить незамерзающие латвийские порты Лиепаю (Либаву) и Вентспилс (Виндаву). Переговоры были прерваны, и Риббентроп поспешил в посольство, откуда в 8.05 вечера по московскому времени он отправил через германское Министерство иностранных дел телеграмму Гитлеру, в которой называл советское требование о Либаве и Виндаве «имеющим решающее значение для достижения конечного результата». Ответное послание с согласием Гитлера пришло так быстро, что персонал посольства был потрясен[3978]. Нацистскому министру иностранных дел в случае необходимости даже разрешалось пообещать СССР черноморские проливы, но Сталину не пришло в голову потребовать их