Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

к ослаблению германской экономики, лишенной ресурсов, и недовольству немецкого населения. Поэтому, по мнению британской разведки, Гитлер был способен вести только краткосрочные войны и только в таких местах, как Польша и Украина, где он мог не только тратить, но и добывать ресурсы. Впрочем, Галифакс задавался вопросом, не получится ли так, что проблемы Германии, на которые указывала британская разведка, толкнут «сумасшедшего диктатора на безумные авантюры»[3907]. Чемберлен, в свою очередь, полагал, что, если Англия надавит на Германию, ее стратегические слабости вынудят Гитлера отказаться от своих завоевательных планов. В конце концов, какое правительство способно игнорировать внутреннее социальное и экономическое давление? Не исключено, что в случае чрезмерной опрометчивости Гитлера он даже может быть свергнут «умеренными»[3908]. «Гитлер решил, что мы настроены серьезно и что момент для большой войны еще не настал, — писал премьер-министр своей сестре Иде (23.07.1939). — В отличие от некоторых из моих критиков я иду еще дальше и говорю, что чем дольше война откладывается, тем меньше вероятность, что она вообще состоится»[3909].

В тот же день, как раз когда Сталину стало известно об очередных попытках Чемберлена «подкупить» Гитлера, он также узнал, что Чемберлен готов уступить японскому нажиму. Англия столкнулась со стратегической дилеммой не только в Европе, но и в Азии, причем она была связана с политическим выбором Англии в отношении СССР. Японские силы блокировали британскую — как и французскую — концессию в Тяньцзине (около Пекина). Британский Королевский флот был далеко, а США не имели желания рисковать войной с Японией, придя на выручку британским империалистическим интересам в Азии. В условиях, когда Гитлер угрожал Польше, которой Англия дала свои гарантии, Лондон был вынужден подписать англо-японское соглашение о Тяньцзине (24.07), чтобы защитить свои уязвимые позиции. Лондон ответил отказом на требование Токио передать ему китайское серебро, хранящееся в британских банках, но выдал ему четырех китайских граждан, обвиненных в убийстве японских граждан и скрывавшихся на территории британской концессии. (Эти четверо китайцев вскоре были казнены.) Некоторые современники называли тяньцзиньскую сделку «дальневосточным Мюнхеном». В глазах Сталина это соглашение подчеркивало отсутствие серьезного западного противодействия японской агрессии в Китае и японским империалистическим амбициям, в том числе в отношении советских территорий на востоке[3910].

Японский военный министр возобновил борьбу с флотом и гражданским правительством, которые находились в оппозиции к обязывающему союзу с Германией против СССР; Зорге по-прежнему докладывал о ходе переговоров[3911]. В то же время Квантунская армия планировала новое наступление у границ Монголии. В конце июля в зону боевых действий начали прибывать крупные подкрепления для Красной армии. Полковник Дои, вернувшийся в Москву, предупреждал Токио, что готовится что-то очень серьезное[3912].

Тогда же, 23 июля 1939 года, Молотов потребовал от Англии и Франции, чтобы еще до заключения политического договора были тщательно согласованы трехсторонние военные планы против Германии. Два дня спустя западные послы сообщили о готовности своих правительств к переговорам между военными.

Балтийский кульбит

По Берлину тем временем пошли слухи о том, что Риббентроп попал в опалу, поскольку не сумел предвидеть британских гарантий Польше и в целом твердых позиций, которые заняла Англия по отношению к окончательному уничтожению Чехословакии нацистами[3913]. На самом же деле Риббентроп благодаря своим маневрам оказался в выгодном положении. «Он просил своего человека из окружения Гитлера сообщать ему, что говорил Гитлер в кругу своих приближенных, — вспоминал Густав Хильгер из московского посольства. — Из заявлений подобного рода он делал выводы о намерениях и идеях Гитлера и при подходящей возможности выдавал их за свои собственные мысли»[3914]. Ненасытные потребности вермахта на фоне сверхъестественной взаимодополняемости германской и советской экономики, а также то обстоятельство, что Россия могла дать Германии возможность справиться с предполагавшейся британской блокадой, создавали основу для сближения. Однако ключом ко всему служили гитлеровские планы войны с Польшей перед лицом гарантий, публично полученных Польшей от Англии и Франции[3915]. Как только Риббентроп узнал, что Гитлер хочет «изолировать Польшу», то есть ликвидировать или нейтрализовать англо-французские гарантии, он стал склонять Гитлера к тому, чтобы «отобрать Россию» у англичан и французов[3916].

26 июля 1939 года Шнурре, занимавшийся в германском Министерстве иностранных дел вопросами торговли, неожиданно пригласил Астахова и советского торгового представителя в берлинский ресторан и там в отдельном кабинете сообщил им, выполняя поставленное ранее Молотовым условие для подписания торгового договора, что политическое соглашение возможно и что участь Прибалтийских государств, равно как и прочие советские пожелания, могут стать предметом для обсуждения[3917]. Астахов, не имея инструкций, не дал на это ответа. «После заявления, сделанного русскими, у меня сложилось впечатление, что Москва еще не решила, чего она хочет, — отмечал Шнурре на следующий день в обширном меморандуме. — Русские хранят молчание в отношении статуса и шансов переговоров о заключении пакта с англичанами… Еще одной помехой служит крайнее недоверие не только к нам, но и к Англии. С нашей точки зрения может быть сочтено заметным успехом то, что Москва после нескольких месяцев переговоров с Англией до сих пор сама не вполне представляет, как ей в итоге следует поступить»[3918].

29 июля Невил Хендерсон, британский посол в Германии, отправился в Байройт в надежде на встречу с Гитлером. («Будучи абсолютно немузыкальным человеком, — отмечал Хендерсон, — я все же любил Вагнера».) По дороге у него сломалась машина. Прибыв наконец на место во время исполнения «Валькирии», он сумел издалека бросить взгляд на фюрера. «Если бы Гитлер хотел поговорить со мной, — указывал Хендерсон, — он мог бы это сделать, поскольку его не могли не уведомить о моем присутствии»[3919]. Однако посол не терял надежды. «Как я указывал в тот момент Правительству Его Величества, польский вопрос создан не Гитлером, — писал Хендерсон. — Польский коридор и Данциг реально задевают национальные чувства немцев, и этот вопрос требует какого-либо справедливого решения»[3920].

Одновременно Англия проводила консультации в прибалтийских столицах, выступая в роли защитницы малых стран, но прибалты, чувствуя ее беспомощность, все больше и больше посматривали на Германию как на единственный реальный противовес СССР. Однако германская позиция резко изменилась. 2 августа Риббентроп пригласил к себе Астахова и сказал ему, что «по всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться»[3921]. Советский посол в докладе Молотову делал вывод, что немцы объявляют об отсутствии у них интереса к судьбе бывшей российской Польши, Прибалтийских государств (кроме Литвы) и Бессарабии, а